Анри Лефевр

Материал из raumanalysis
Перейти к навигации Перейти к поиску

из введения

Так, Лефевр утверждает, что психоанализ Лакана, мыслит пространство только в качестве прочитываемого, говоримого, уже втянутого в пространство представлений, то есть, пространство выступает только в форме определенной, абстрактной модели пространства [5, c. 37]. Приоритет дается языку, видимому, но ведь пространство еще и проживается, производится, перед тем как быть проговоренным и увиденным. А значит, примат визуального, лингвистического сам является результатом, продуктом социального производства пространства. Характерна критика Лефевра по отношению к стадии зеркала у Лакана: вместо того, чтобы оценить исторический контекст феномена зеркала, Лакан указывает на нарциссизм и обретение целостности эго, на что Лефевр отвечает, что главным результатом смотрения в зеркало является превращение тела в знак тела, то есть, по сути, происходит пространственное превращение, уничтожение пространства посредством особого предмета в пространстве [5, c. 185]. Тоже касается и означающего. По Лефевру, единство означающего и означаемого является следствием существования абсолютного пространства (например, церкви), в котором создаются значения, совершаются ритуалы относительно жизни и смерти, что является основой для идентификации [5, c. 240]. Что же касается высвобождения означающего от связи с означаемым, то этот процесс является результатом капиталистического накопления, превращения любого предмета труда в товар, а значит, идеальная форма пространства оторвана от самого пространства [5, c. 160]. В психоанализе сосуществует в противоречивом единстве абстрактное пространство [5, c. 25] и абсолютное пространство [5, c. 225]. Точнее, все пространство значений и различий, высказываемых анализандом канализируется в ментальное пространство психоаналитического дискурса. Ритманализ, по мысли Лефевра, совершает обратную процедуру: не замыкая пространство в определенной модели пространства, понимая его в качестве социального продукта, ритманализ направлен на производство пространства различий, деконструирующего фаллическую, геометрическую, абстрактную форму господства и производства пространства при капитализме [5, c. 205]. Отсюда, внимание к ритмам повседневности, труда, возникновения и уничтожения, линейности и циркулярности, ритмам тела, биологическим и социальным ритмам [4, c. 6, 18] и пр. Ритманализ заключается в понимании множественности социальной практики, а значит, и в положительности пространства, а не только запрета, как о нем мыслит психоанализ. Задача ритманалитика – понять множественность пространственной практики, а также переживаний пространства. В этом положении вся сила концепции Лефевра, но в тоже время и вся слабость, поскольку, таким образом, улетучивается практически-политический контекст борьбы против психоанализа, а также борьбы против капитализма. Лозунг о пространстве различий остается неприменимым на практике, поскольку ритманалитик становится подобием мага, кудесника, поэта [4, c. 23]. Лефевр не выясняет генеалогию современных пространств капитализма, а также не уделяет внимания необходимости обращения Маркса к пространству.

4. Lefebvre H. Rhythmanalysis: Space, time and everyday life [Текст] / H. Lefebvre. – Bloomsbury Publishing, 2004. – 112 с. 5. Lefebvre H. The Production of Space [Текст] / H. Lefebvre. – Wiley-Blackwell, 1991. – 454 с.

13

Согласно Анри Лефевру, каждый способ производства предполагает существование соответствующего ему социального пространства. Феодальная деревня и итальянские подери, средневековая мануфактура и фабрика нового времени – все это пространства, производимые и функционирующие в соответствующих им общественных отношениях. При этом они же позволяют этим отношениям воспроизводится, служат их материальным базисом, «местом порождения», которое, в то же время, содержит в себе и зачатки будущих противоречий, которые впоследствии приведут к разрушению этих общественных отношений. При этом, «переход от одного способа [производства] к другому должен предполагать производство нового пространства» [6, с. 46]. Каждая новая форма общественного устройства возникает, утверждает и легитимирует себя, а также поддерживает свое существование за счет производства нового социального пространства. Без выполнения этого критерия, «любое ‘общественное бытие’, претендующее или утверждающее себя в качестве ‘реального’… будет странной сущностью, очень своеобразной формой абстракции, которая не может выйти за пределы идеологической или даже культурной сферы» [6, с. 53]. Любая социальная практика, претендующая на революционность, но не захватывающая, не трансформирующая, не производящая социальное пространство, «меняет лишь идеологическую надстройку, институции или политические аппараты» [6, с. 54], т.е., по сути, остается реакционной. Следовательно, всевозможные практики «культурного» преодоления капитализма, разворачивающиеся в частичных пространствах, произведенных самим капитализмом, всегда будут ограничены рамками тех пространств, которые создают условия возможности их возникновения и поддержания. Театры, зоопарки, универмаги, кинотеатры, парки, клубы, галереи и другие локальные центры видимостного преодоления классовых противоречий и не менее видимостного перехода в царство всеобщего труда, являются пространствами дозволенной управляемой свободы. На мой взгляд, единственным способом преодоления реакционности подобных культурных практик, «удержания» возможности всеобщего труда, является критическое осмысление самой возможности его частичного, видимостного существования в бренд-пространствах и, в дальнейшем – переход к непосредственным практикам производства социального пространства, предполагающим, в том числе, борьбу за политическую гегемонию пролетариата.

15

Однако социальное пространство капитализма во второй половине 19-го века обогащается новыми качествами, а именно – производительностью и производимостью. Точнее, эти качества впервые получают обширную реализацию, что позволяет говорить о существовании производства социальных пространств на протяжении всей истории человечества. Как отмечает Анри Лефевр, рост производительных сил капитализма, его выход на глобальный уровень и те деформации, которые он производит в историческом, природном и даже географическом пространствах, сопровождаются превращением пространства в товар, проектируемый, производимый и потребляемый в согласии с логикой производства прибавочной стоимости [4, с. 62]. На определенном этапе развития капитализма пространства жизни, труда, досуга вовлекаются в его орбиту и начинают производиться с целью реализации определенных исторических потребностей капитализма: как экономических (производство прибавочной стоимости), так и политических (скрытие варварской эксплуатации и выставление на показ ее цивилизующего аспекта). Этот решающий исторический переход уже в 20-м веке ставит вопрос о необходимости перехода в теории от «пространства как места производства… к производству пространства как такового» [4, с. 89]. Превращение пространства в товар повлекло за собой необходимость концептуализации понятия социального пространства, а также разработки особой «науки о пространстве», в задачи которой входил бы «анализ не вещей в пространстве, но самого пространства, с тем, чтобы раскрыть включенные в него общественные отношения» [4, с. 89], преодолев тем самым «пространственный фетишизм» в теории. Социальное пространство в теории Лефевра представляется в качестве продукта, производимого в общественном взаимодействии, но продукта особого рода, который воплощает совокупность отношений между производимыми вещами, а также выступает в качестве средства производства [4, c 27, 37]. Также пространство не только служит опорой для возникновения тех или иных идеологических надстроек, но и само производится, отчасти, вследствие их инскрибирования в реальность. Однако – и на этом Лефевр акцентирует особое внимание – социальное пространство никогда не сводится к дискурсу о пространстве, к способу его описания или репрезентации [4, c. 44]. В процессе производства пространства идеология входит во взаимодействие со знанием, материализуясь в практической реализации дискурсивных норм, предписаний, запретов и требований [4, c. 45]. Однако в отличие от замкнутой структуры, которой является текст, пространство принципиально незамкнуто и чревато множественностью форм и способов его практического восприятия и проживания [4, c. 143-44]. Поэтому хотя социальное пространство и несет на себе печать властных дискурсов, оно является скорее местом столкновения различных политических сил, чем абстрактным медиумом или структурой, в которой реализуется гегемония той или иной социальной группы. Для работы с понятием социального пространства Лефевр также вводит три дополнительных понятия, отображающих три аспекта существования социального пространства: пространства репрезентации, репрезентации пространства и пространственная практика. Пространство репрезентации выражает социальное пространство как «проживаемое через ассоциируемые с ним образы и символы». Это пространство «жителей» и «пользователей», а также художников, писателей и философов «описывающих, и не стремящихся делать ничего, кроме как описывать». Пространства репрезентации «накладываются на физическое пространство и находят символическое применение для его объектов»; как следствие, они тяготеют к «более или менее связным системам невербальных символов и знаков» [4, с. 39]. Репрезентации пространства представляют собой «концептуализацию пространства, пространство ученых, планировщиков, урбанистов… всех, кто идентифицирует проживаемое и воспринимаемое с постигаемым». Репрезентации пространства соединяет в себе идеологию и знание [4, с. 45], а также играют ключевую роль в организации властных отношений и тяготеют «к системе вербальных (и, следовательно, интеллектуально разрабатываемых) знаков» [4, с. 38-39). Наконец, под пространственной практикой понимается процесс, в котором социальное пространство «производится… по мере того, как овладевается и присваивается». Пространственная практика раскрывается через анализ социального пространства и обладает определенной связностью, однако это не значит, что она является связной и может быть полностью «интеллектуально разработана или логически понята» [4, с. 38]. Пространственная практика – это не структура, стоящая за социальным пространством, но живой и непосредственный процесс его производства, воспроизводства и присвоения. Ни одно из описанных измерений социального пространства не может быть полностью редуцировано к одному из других: так, например, представление социального пространства в логических теориях и философских системах не исчерпывает множества возможностей его восприятия (пространства репрезентации), а также процесс его непосредственного проживания (пространственную практику); с другой стороны, способ осмысления (репрезентации пространства) или восприятия пространства обладает относительной автономностью от способа его проживания и может оказывать на него существенное воздействие. Обобщая лефевровские разработки социального пространства, можно сказать, что под этим понятием мыслитель понимает а) социальную реальность как совокупность отношений и форм [4, с. 116-17] и б) материальную организацию общественного бытия [4 с. 102]. В этих наиболее общих определениях социальное пространство мыслится в качестве опосредующего звена между общественным бытием (включающим общественные и производственные отношения, которые находят в социальном пространстве свою материальную организацию) и общественным сознанием (идеологией, которая, благодаря пространству, приобретают статус «общественной реальности» как «совокупности отношений и форм»). Социальное пространство как таковое выступает в качестве поля динамического взаимодействия и постоянного конфликтного напряжения политических интенций тех или иных социальных групп с одной стороны, и экономических и общественных потребностей – с другой.