Афиша

Материал из raumanalysis
Перейти к навигации Перейти к поиску

12

Лакан об означающем и афише

В V семинаре Лакан, описывая работу психотика с означающими, сравнивает ее с афишами, которыми заполнены города [14, p. 481]. То есть, для психотика все является означающим, весь предметный мир является опредмеченным Другим; символическое является Реальным. Таким образом, если ранее Лакан указывал, что логика товаров соответствует логике означающего (меновая стоимость = означающее; потребительная стоимость = означаемое), что соответствует неврозу и перверсии, то логика афиш развивается в направлении абсолютизации означающего, исключении означаемого (то есть, воображаемого). Любопытно, что сравнивая психоанализ с бредом, уподобляя, следовательно, психоаналитика психотику, Лакан подспудно указывает на главную проблему психоанализа, связанную с функционированием понятия означающего в его центре: для психоаналитика нет ничего в действительности, чего бы не было прежде в означающем, или что не является означающем per se; главная проблема психоанализа с начинкой означающего заключается в отсутствии подлинного инобытия, по ту сторону. Именно поэтому objet petit a остается единственной теоретической возможностью этого выхода, так и не проделанного Лаканом. Возможно, что понимание разработок этого термина, которым, скорее всего, нужно будет заняться в следующем году нашего семинара, сыграет важную роль для понимания тупика психоанализа, осознанного Лаканом, и необходимостью преодоления не только понятия означающего, но и психоанализа в целом. Это первый момент. Второй момент касается другого вывода из вышеупомянутого перехода от логики товаров к логике афиш: весьма вероятно, что Лаканом здесь подразумевается осмысление развития капитализма, а именно – бредизация капитализма. Это подразумевание можно будет косвенно подтвердить впоследствии тем, что следующие два моих семинара будут посвящены рецепциям лакановского означающего в концепциях Жана Бодрийяра и Славоя Жижека, которые последовательно наследуют лакановскому осмыслению капитализма, используя в разных форматах и контекстах, понятие означающего для собственных исследований феномена бренда; так сказать, происходит движение от бреда (Лакан) к бренду (Бодрийяр, Жижек). В каком смысле можно говорить о лакановском понятии бредизации капитализма? Именно в том, что Лакан подразумевает автореферентную, метонимическую субъективность, для которой весь мир является посланием, неким таинственным жестом неведомого Другого, для психотического субъекта само означающее становится Реальным, ужасающим, непостижимым нечто, маркирующим предел познания, предел существования. У психотика нет заслона против Другого и Реального в форме фантазма, экрана воображаемого, а поэтому он – как и современный потребитель, если продолжать эту гипотезу – вертится в смертельном водовороте бесконечного смакования тайных письмен рекламных надписей, подчиняясь зову и взгляду коммерческой культуры. Итак, совершенно ясно, что Лакан не только критически относится к современной психологии и нелакановскому психоанализу, но также пессимистически смотрит на городское пространство, уподобляя его отношению психотика с означающими (а если смотреть дальше, то и проблематичному статусу психоанализа как научного бреда). Вполне возможно, что социально-пространственная генеалогия феномена афиш поможет разобраться в проблемах лакановской мысли, указав на действительные основания трансформации капитализма и ее значения для субъекта.

Материалистическая критика лакановского понимания означающего и афиши

Сначала я представлю преднамеренно и несвоевременно некоторую концептуализацию пространства афиши, чтобы потом более пространно о ней заговорить. Афиша как социальное пространство является формой универсализации буржуазных частичных пространств, как будто бы представляя и замещая собой целое, а на деле – являясь лишь распространением в социальном пространстве формы скрытия-репрезентации частичных пространств другим пространством. Иными словами, капитализм может добиться универсального цивилизующего влияния, обуржуазивания рабочих, только в форме распространения пространств, репрезентирующих частичные, по видимости, неантагонистически организованные пространства. Афишы могут быть действительно везде, создавая основания для представлений о психозе, бреде субъекта и капитализма, но пространства, которые они репрезентируют - частичны, ограниченны, локальны. Афиша является результатом того, что капитализм не может совершить социально-пространственную трансформацию во всем социальном пространстве, но зато он может населить это пространство пространствами репрезентации. Таким образом, афиша это форма претензии капитализма на универсальность, но при этом, эта универсальность выступаает только в форме растиражированного пространства репрезентации частичного пространства. Лакан, уподобляя означающие афишам, рассматривает последние в качестве лингвистической формы, что редуцирует их пространственность, а также включенность в общественные отношения. Таким образом, метафора полноты, заполненности, тотальности выдается Лаканом за сущность афиши, хотя при этом упускается из виду то, что афиши функционирует в качестве связи, отсылки к другим пространствам. Лакан замечает пространство репрезентации, но при этом говорит лишь о репрезентирующей, заполняющей, тотальной стороне его, совершенно не видя пространственности, совершенно не видя необходимого медиума репрезентации, что и позволяет осуществлять вышеупомянутую метафору. Между тем, такая метафора является знаковой – означающее как частичная форма репрезентации действительно заимствует некоторые значения у афиши как формы репрезентации. Но это метафора без метахо́ры, то есть, без понимания социально-исторической, пространственной, политической подоплеки формирования необходимости возникновения и функционирования частичной формы репрезентации; без понимания того, что частичная форма репрезентации является пространством репрезентации, пространством, созданном для репрезентации другого пространства. Важно показать, что отрыв формы репрезентации от пространства репрезентации является эффектом самого пространства репрезентации. Афиша, как и зеркало, как и экран, приобретает свое значение как слово и затем инвертируется у Лакана, после того, как становится важным фактором общественной практики в ХІХ в. Данные Национальной французской библиотеки (проект Gallica) показывают, что упоминания слов affiche, miroir, ecran приходятся по преимуществу в ХІХ веке. Неслучайно Морис Тальмейр в своей знаменитой статье называет подходящий к концу ХІХ век «веком афиш». Перед тем как приступить к анализу афиши как метахо́ры, необходимо остановиться на важном концептуальном моменте. Маркс пишет, что в процессе обращения пространство уничтожается временем, то есть, качественное, социально-определенное пространство редуцируется до количества времени его пересечения, перемещения товаров на рынок сбыта и пр. Когда Маркс пишет о скрытии, то контекст его мысли тот же: пространство капиталистического производства скрывает время, точнее различие между необходимым и прибавочным временем. Важно отметить, что к последней четверти ХІХ века возникает другая диспозиция: пространство уничтожается пространством, то есть, процесс капиталистического обращения обрастает содержательными, культурными, цивилизующими, буржуазными пространствами (например, универмаг). Пространство становится средством реализации прибавочной стоимости, средством обращения капитала, то есть, оно уничтожается в качестве своей пространственности; тоже происходит и со скрытием: пространство скрывает пространство, то есть, цивилизующее воздействие капитала скрывает исходную, основную, варварскую эксплуатацию, пространственность представляется в форме репрезентации. Афиша является пространством репрезентации и скрытия, а также – уничтожения пространства пространством, что и формирует эффект отрыва формы репрезентации от пространства репрезентации. Теперь перейдем к анализу афиши как метахо́ры. Метахо́ру нужно определять как скрывающую репрезентацию, скрывающее и скрытное пространство, точнее – пространство скрытия-репрезентации. Предмет репрезентации – неантагонистические общественные отношения. Способ репрезентации – продуманная и выверенная логистика взгляда, позволяющая «считывать» пространство. Функция репрезентации – служить нормой для организации пространства, а также репрезентации пространства для социального пространства в целом; служить идеалом для организации капиталистического общества в целом. Предмет скрытия – производительно-цивилизующий процесс замещения политической определенности рабочего квази-буржуазной субъективностью, а также скрытия скрытия, то есть уничтожения пространства (антагонистического, эксплуататорского уровня) пространством (то есть, неантагонистического, визуального, цивилизующего и пр. уровня), в результате которого, как будто бы автономную форму существования от пространства приобретает репрезентация (знак, образ, означающее, симулякр и пр.). Итак, афиша сначала будет проанализирована как пространство репрезентации и «считываемое» пространство. Во последней четверти ХІХ века коммерческие афиши заполонили публичные, и даже личные пространства: городские стены, квартиры, памятники, общественные туалеты и даже занавес в театре, - все было завешано ими; «Общество по защите французских пейзажей» призывало в 1889 году убрать афиши, расположенные по обе стороны железнодорожных путей, чтобы люди могли смотреть на природу [46, p. 286]; к 1901 году в Париже вывешивалось 1.5 млн. афиш в год [46, p. 88]. Массовое распространение цветных афиш (долгое время цветные картинки ассоциировались с рекламой – [45, p. 66]), подготовленное изобретением хромолитографии (цветной литографии) привело к тому, что сложившееся положение дел именовали не иначе как «афишоманией». Некоторые современники рассматривали его крайне положительно – как средство воспитания эстетического вкуса у масс. Так, Виктор Шампье утверждал, что афиши это «<…> молодое искусство, созданное для масс, для дневного света наших бульваров и улиц» [4, p. 37-38]. Жорэс Гюйсманс писал, что афиша это демократически-ориентированная альтернатива элитной традиции академического искусства [4, p. 93]. Один из самых значительных защитников искусства афиш, Роже Маркс указывал на то, что афиши превращают улицы Парижа в музей на открытом воздухе [4, p. 107]; развешанные афиши представляли собой галереи для бедных (в американской газете «The sun», в заметке под названием «Возникновение афиш», автор отмечает, что по уровню эстетического влияния, афиши идут сразу после архитектуры. Далее, он продолжает, один человек может познакомиться с искусством в галерее, а тысячи благодаря афишам на улице» [41]) [4, p. 31; 45, p. 85]; обращаясь ко всем, безотносительно социального положения, афиша подвергает массы гипнотической манипуляции, подсознательно обучая их эстетическому вкусу [4, p. 108]. Роже Маркс был убежден, что посредством всеобщего распространения афиш, слияния интересов капитала и искусства, возможно достичь подлинного социального равенства [4, p. 104, 106, 110]. Густав Жеффруа, подытоживая демократическую, неантагонистическую природу афиш, писал, что «<…> искусство нашего времени не закрыто внутри выставочных залов Салонов, но выступает в форме афиш, видимых для всех» [4, p. 99]. Благодаря простому дизайну, ярким краскам и незатейливому сюжету афиша представляла собой одну из форм цивилизующего влияние капитала, то есть средства введения рабочих в мир буржуазного габитуса, буржуазного потребления, поскольку она учила рабочих, чем питаться, куда ходить и пр. [4, p. 17]. Роже Маркс так описывал идеальную афишу: она должна быть броской, чтобы захватить взгляд прохожего, афиша должна читаться издалека и пр., цвет и дизайн должны быть простыми и понятными. Для того чтобы оценить отношение рабочих к афишам, достаточно знать, что они использовали их для декорации собственных квартир [45, p. 81], а некий анархист Фенеон призывал рабочих сознательно воровать афиши для украшения своего невзрачного домашнего обихода [4, p. 115, 116]. Теперь мы перейдем к анализу того, как афиша репрезентирует норму для организации пространства и идеал для развития общества. Анри Бодэн писал, что афиши 1) освобождают современную архитектуру от ее мертвенности, гомогенности, 2) преобразуют городское пространство: а) украшают монохроматическую архитектуру; б) покрывают старые здания; в) превращают город в «рынок», ускоряя коммерческую деятельность [4, p. 79-82]. Эмиль Леклерк уподоблял афиши вечно меняющемуся выражению лица города. Афиши, по словам Леклерка, заклеивают стены, маскируя застойные времена [4, p. 91]. Морис Тальмейр в статье «Век афиш» отзывался об афишах с консервативных позиций, противопоставляя старые, добрые, спокойные, монументальные времена, быстрому, безнравственному, эфемерному модерну; ему же принадлежат высказывания о безумии, связанном с распространением афиш. Однако в его замечаниях можно высмотреть очень важные характеристики афиш именно в контексте репрезентации нормы для организации пространства. Так, он отмечал, что многие современные архитектурные строения являются афишами из железа и стекла (тут, скорее всего, имеются в виду аркады, универмаги, павильоны для всемирных выставок, магазины и кафе); он уподоблял афиши искусственной коже, натянутой на монументальную архитектуру прошлого – церкви, дворцы. Он называл афишу современной формой архитектуры, и даже Эйфелева башня для него представлялась в качестве афиши, рекламы производителей железа [4, p. 122-123]. Таким образом, афиша является нормой не только для организации пространства, способствуя коммерческим интересам, не только организации общества, воспитывая эстетический вкус масс, но и она в ответе за организацию пространств репрезентации. Ведь в утверждении Тальмейра «все есть афиша» проявляется признание значимости и распространенности этой пространственной формы. Афиша скрывает, уничтожает архитектуру, но при этом становясь новой формой архитектуры. Пространство уничтожается пространством, организуясь в качественно определенное средство реализации прибавочной стоимости, при этом репрезентируя цивилизующее воздействие на рабочий класс. Два современных исследователя сравнивают феномен афиш в ХІХ веке с универмагами: Кэрен Картер утверждает, что афиши это развернутый вовне универмаг [4, p. 124], а Хаеджонг Хан пишет, что прототипом афиш послужили витрины [7, p. 45]. Если согласиться с этими утверждениями, то нельзя не отметить того, что в универмаге господствовало негласное, цивилизующее принуждение к присвоению рабочими-продавцами и потребителями норм буржуазного габитуса через дисциплину первых и насилие взглядов и неги над вторыми, одним словом, самоэксплуатацию-самопроизводство. Это значит, что афиша как метахо́ра, кроме репрезентации, скрывает еще и базисный уровень скрытия, то есть, варварскую эксплуатацию. Но каким образом афиша может эксплуатировать? Вернемся к статье Тальмейра. Он пишет, что афиша является источником безнравственности, прославляющей эгоистическое потребление, она бессовестно похищает у прохожих взгляд [4, p. 14, 29-30]. Виктор Шампье описывает воздействие афиши следующим образом: афиша должна щекотать нервы и буквально насиловать взгляд кричащими цветами [4, p. 36, 39]; афиша должна насильственно привлекать внимание прохожего, останавливать его движение, возбуждать любопытство [4, p. 39]. Эмиль Шерме пишет, что афиша бьет по глазам, привлекает взгляд всех прохожих без исключения, отвлекая от мыслей, рутины, от того, что их окружает [4, p. 51]. Эмиль Штраус сравнивает воздействие афиш с гипнозом – проникая в умы людей, она заставляет их действовать; бесконечное повторение одних и тех же афиш, рекламы приводит к падению сопротивления со стороны зрителя-потребителя [4, p. 59-61]. В атмосфере, описываемой современниками, нетрудно догадаться об основаниях сравнения распространения афиш с безумием. Эмиль Золя в рассказе «Жертва рекламы» показывает, как человек сходит с ума, подчиняясь всем призывам афиш. Афиша обездвиживает тело, приковывает внимание, порабощает взгляд. Анри Бодэн доходит до того, что персонифицирует афишу, представляя ее в качестве хищного существа, высвобождающегося от своей поверхности, нападая на незатейливых прохожих [4, p. 79]. Таким образом, как и в случае с освещением, в этом контексте нужно привлечь мысль Валерия Петрова о том, что со второй половины ХІХ века эксплуатации подвергается восприятие потенциального потребителя [3]. То есть, потребление бренд-товара начинается задолго до фактического потребления, в процессе производства субъективности, подготавливаемого потреблять этот бренд-товар, желающего его потреблять. Этот процесс производства соединяет в себе черты варварской и цивилизованной эксплуатации. Капитал буквально крадет время рабочих, вырывает их из контекста повседневности, социального пространства для того, чтобы обучить их воспринимать, чувствовать по-новому. При этом рабочий платит впоследствии отчасти за то, что он субъективировался определенным образом перед покупкой данного бренд-товара. Следует заметить, что существует анатопия между освещением и афишей. Что такое анатопия? Анатопия обозначает связь между пространствами брендизации капитализма на основе функционального сходства признаков метахо́ры, а также, что эти пространства превращены в товар. Анатопия раскрывает непрерывность пространства брендизации там, где, по видимости, существует разрыв, прерывность (в случае зоопарка и кинопространства, как показывает Валерий Петров). Анатопические связи, открытые до сей поры нами, включают в себя связи генетические (историческая преемственность одного пространства по отношению к другому) и рядоположенные (в одно и то же время существуют разные пространства, сходные по метахо́ре). Проблемой рауманалитической теории остается выяснение закономерностей связи пространств между собой, доказательство необходимости их внутренней связи. Итак, Шампье дает определение афиши, в котором можно понять указание на анатопичность освещения и афиши: «<…> афиша это цветная печать, созданная для просмотра при определенных световых условиях» [4, p. 39]. Электрическое освещение как пространство репрезентации является условием видимого (которое само должно оставаться невидимым), выхватывающим те или иные стороны объекта, уничтожая и скрывая пространство светом. У Гегеля свет является тем идеальным, которое прорывается сквозь без-мысленное, безыдейное пространство. В случае электрического освещения теоретическая установка Гегеля обретает любопытное преломление – появление и распространение света действительно уничтожило пространство, сделало его прозрачным, легким, знаковым, идейным (ср. высказывания Филиппо Маринетти, Владимира Маяковского и др. об электрическом свете в этом контексте, приведенные в докладе В. Петрова «Политика взгляда II: технологии метахо́ры» [3]), а главное – коммерциализируемым. Освещение как пространство репрезентации производит свет, а афиши – цвет, соединенный с рекламной информацией, который, проникая в субъекта, не только настраивает его внимание, обучая выделять предметы из совокупности, но еще и захватывает его тело, указывает на необходимость покупки посредством тысячекратного повторения. Повторение и массовость афиш является главным средством ложной универсализации цивилизующего влияния капитала. Как и в случае со светом, который эффективно распространен только на избранных, центральных, наиболее «продаваемых» улицах городов, афиши также повсеместны избирательно, что делает ложную универсализацию следствием все той же частичности, что и пространства биополитической, эстетизированной коллективности буржуазии и пролетариата (бренд-город, универмаг и пр.); но только с одной разницей – афиша и освещение это пространства репрезентации, в общественной практике которых форма репрезентации объективно приобретает самостоятельное существование в субъективном бытии рабочего (психологизация в этом контексте является ничем иным как отслеживанием пунктов самоэксплуатации рабочего). Когда Анри Бодэн сказал о высвобождении хищницы-афиши от поверхности и захвате прохожего, здесь он заметил отрыв формы репрезентации от пространства репрезентации. Но если здесь в ответе за захват прохожего целиком и полностью афиша, то в дальнейшем произойдет инверсия, в которой, по видимости, именно субъект будет обладать определенной восприимчивостью, природой внимания, которая приводит его к определенному действию. Так, в заметке, посвященной лекции Роджерса под названием «Современная афиша», указывается, что лектор описал некоторые «<…> психологические эффекты, которыми обладает афиша для привлечения внимания мужчин и женщин на улице. Афиша служит продаже товаров и должна привлекать внимание даже тех, кто не желает отвлекаться. Хорошая афиша должна заставлять прохожих смотреть на нее. Чтобы добиться этого, необходимо знать некоторые особенности человеческого мозга» [40]. Таким образом, центр внимания смещается с пространственной формы афиши к исследованию психологических особенностей человека. Таким образом, затушевывается труд по субъективации себя, результат воздействия выдается за причину. Со временем пространственный контекст полностью исчезнет, оставив место лингвидеалистической природе субъекта у Лакана в форме означающего. Безумная универсальность, всепоглощаемость афиши будет пугать Лакана не меньше, чем Тальмейра, хотя Лакана уже не столько афиша, но лишь ее теоретический призрак – означающее.