Бренд-луддизм

Материал из raumanalysis
Перейти к навигации Перейти к поиску

10

Характерным способом сопротивления самоэксплуатации были индивидуализированные протесты, маркируемые в печати этическими понятиями – неучтивость, безразличие, лживость, хамство [4, p. 149]. Таким образом, формирование неантагонистических отношений срывалось благодаря отказу в бренд–субъективации себя. Неантагонистические отношения не могут существовать на антагонистической основе, частичность первых будет проявлена благодаря всеобщности последних – такова главная ограниченность метахо́ры. Сопротивление самоэксплуатации в заявленных формах является примером того, что у рабочих отсутствовало разграничение между средством производства субъективности и социально–исторически определенным средством эксплуатации, поэтому они, подобно луддитам, уничтожали «материальный» носитель общественных отношений, а не основу воспроизводства последних.

1-34

О луддизме и бренд-луддизме

Исходя из противоречивости процесса игры в субъекта рабочий прибегает к бренд-луддизму как к особой, еще неосознанной и стихийной форме борьбы против правил брендизации* и их последствий. Чтобы понять глубже бренд-луддизм, необходимо разобраться с луддизмом как таковым. Маркс и Энгельс так писали о луддизме: 1) «усовершенствование машин при современных социальных условиях может иметь для рабочих только неблагоприятные и часто очень тяжелые последствия; каждая новая машина приносит с собой безработицу, нужду и нищету… . Чтобы не впасть в отчаяние, рабочему и здесь остается только два пути: внутренний и внешний протест против буржуазии, или пьянство и вообще беспутство. И английские рабочие прибегают и к первому, и ко второму. История английского пролетариата повествует о сотнях бунтов против машин и против буржуазии вообще» [3, c. 370]; «<…> кража была самой примитивной, самой несознательной формой протеста и уже по одному этому не могла стать всеобщим выражением общественного мнения рабочих, хотя бы они в душе и одобряли ее. Рабочий класс впервые выступил против буржуазии тогда, когда он силой воспротивился введению машин, что произошло в самом начале промышленного переворота. Так подверглись насилию первые изобретатели, Аркрайт и другие, а машины их были разбиты; позже последовало множество восстаний, вызванных введением машин, которые протекали почти в точности так, как волнения ситцепечатников в Богемии в июне 1844 г.: рабочие ломали машины и разрушали фабрики» [3, c. 439]; 2) «Рабочие направляют свои удары не только против буржуазных производственных отношений, но и против самих орудий производства; они уничтожают конкурирующие иностранные товары, разбивают машины, поджигают фабрики, силой пытаются восстановить потерянное положение средневекового рабочего» [2, c. 431-432]; 3) «<…> война рабочих против фабрикантов, которая длится вот уже восемьдесят лет, которая началась с разрушения машин» [4, c. 301]; 3) «<…> только с введением машин рабочий начинает бороться против самого средства труда, этой материальной формы существования капитала. Он восстает против этой определенной формы средств производства как материальной основы капиталистического способа производства. <…> Требуются известное время и опыт для того, чтобы рабочий научился отличать машину от ее капиталистического применения и вместе с тем переносить свои атаки с материальных средств производства на общественную форму их эксплуатации» [1, c. 438, 439]. Итак, луддизм это первая форма борьбы рабочего против способа производства, производственных отношений капитализма, выраженная посредством насильственного уничтожения средств производства (машин) как материальной основы капиталистического господства, а также насильственное присвоение потребительной стоимости товаров (кража). Эти две формы являются внешними формами луддизма, а внутренней формой является пьянство. Луддизм – это стихийная, несознательная, неорганизованная, до-политическая форма борьбы рабочего.

В бренд-луддизме материальной основой капиталистического господства, против которой начинают бороться рабочие, являются правила их субъективации и, по видимости, неантагонистически организованные социальные пространства. На прошлой встрече речь шла о магазинной краже, о шоплифтинге, то есть, о борьбе против социального пространства универмага, в котором, по видимости, нет производственных отношений капитализма, меновой стоимости и пр., что и толкает рабочих (и не только) к присвоению бренд-товаров, «светящих» своей блистательной потребительной стоимостью; присвоение происходит из-за того, что пространственная практика универмага кризисным, но необходимым дополнением к правилам эстетической дистанции. В бренд-луддизме сами рабочие в качестве буржуриата являются носителями материальной основы брендизации капитализма, они являются проводниками других рабочих в мир буржуазного габитуса и пр. Поэтому происходит борьба буржуазного рабочего против рабочего (в форме обучения обуржуазиванию), и рабочего против (себя как) буржуазного рабочего (в форме борьбы против обуржуазивания, то есть, бренд-луддизма). Таким образом, в бренд-луддизме рабочие восстают против рабочих (себя) как носителей материальной основы господства буржуазии. То есть, если в луддизме рабочие уничтожали буржуазную собственность, то в бренд-луддизме, в форме борьбы против правил субъективации, рабочие не борются против собственности буржуазии как таковой, но убивают буржуазность в других рабочих (или в себе), то есть, источник материальной основы скрыт в форме субъективации, он уже не всегда явлен только чувственно-предметно, поскольку в промышленном капитализме рабочий становился объектом применения машин, а теперь – объектом применения правил субъективации, который должен стать квази-субъектом. В луддизме рабочие не отличают собственность буржуазии от буржуазной собственности, а в бренд-луддизме цивилизующее влияние от формы его эксплуатации. Сложность заключается в том, что разрушение в бренд-луддизме, направленное против правил субъективации, укрепляет невозможность классовой солидарности трудящихся, поскольку они борются друг против друга (или против себя), а не против внешней, чуждой материальной вещи.

1. Маркс К. Капитал: критика политической экономии. Том первый / К. Маркс // Сочинения / К. Маркс, Ф. Энгельс. – Изд. 2–е. – М.: Политиздат, 1960. – Т. 23. – 907 с. 2. Маркс К. Манифест коммунистической партии / К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Издание второе. – М. : Государственное издательство политической литературы, 1955. – Т. 4. – c. 419 – 459. 3. Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии / К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Издание второе. – М. : Государственное издательство политической литературы, 1955. – Т. 2. – c. 231 – 517. 4. Энгельс Ф. «Kolnische Zeitung» об английских порядках / К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Издание второе. – М. : Государственное издательство политической литературы, 1955. – Т. 5. – c. 300 –304.

Зеркало и бренд-луддизм

Бренд-луддизм: воровство и обнаружение границ буржуазной субъективации рабочих в универмаге. Психоанализ и пролетарская позиция.

Итак, известно, что зеркала приобрели свое место в публичном пространстве, стали широко распространенными предметами только в XIX веке [3, p. 53]. В универмагах, впрочем, как и в кафе и ресторанах, они выполняли несколько функций: виртуальное расширение пространства и товаров, увеличение освещения, средство примерки, а также наблюдения за потребителями (в дополнение к зеркалам эту функцию в универмагах исполняли частные детективы). Наблюдение за потребителями было необходимо, чтобы предотвратить или зафиксировать одну из крайностей пользования пространством универмага: невозможность выбрать товар (из-за большого выбора, свободы тактильного и визуального контакта с каждым из товаров, недостатка знаний о товаре и пр.), с одной стороны, а с другой – уничтожение дистанции между собой и товаром в акте насильственного присвоения потребительной стоимости при индивидуальном отрицании меновой стоимости, другими словами, воровства. Важно, что зеркало трансформировало пространство, помещало потребителя в пространство и являлось средством контроля за его субъективацией [3, p. 142]; потребитель смотрит на вещи, но не видит того, что за ним наблюдают [1, p. 85]. В руководствах по организации пространства универмага говорилось следующее: «как только леди увидит себя в новом платье, она сразу убедиться в том, что ей нужно его купить» [3, p. 194]; «наши зеркала продают больше вещей, чем продавцы» [1, p. 84].

Воровство в универмагах было всеобщим, затрагивая все классы общества. Именно воровство стало самой распространенной тактикой пользования пространства универмагов со вт. пол. ХІХ по нач. ХХ вв. Под видом сохранения эстетической дистанции и воспроизводства буржуазного габитуса, совершались действия, которые находились (так мог думать сам потребитель) за пределами его простого созерцания и невидимого наблюдения за ним. Женщина из Массачусетса откровенно призналась в том, что мотивом их действий было желание заполучить красивый зонтик, который она не могла позволить себе купить. Таким образом, в универмаге были видимы не только цивилизующее влияние капитала, социальное пространство культуры и досуга, но также подчеркивалось противоречие между доступностью и демократичностью пространственной формы, с одной стороны, а с другой – невозможностью приобретения товаров ввиду частной собственности, классовой противоположности и пр. Элизабет Билаш рассказывала представителям Канадского Музея Цивилизации, что «было приятно просто смотреть на куклы в «Eaton» [канадском универмаге – И.И.], даже зная, что их нельзя приобрести из-за отсутствия денег» [2, p. 153].

У женщин из буржуазного класса, однако, были и другие причины для воровства: «физическая невозможность сопротивляться» соблазну или же отрицание случившегося на основании того, что женщина «не могла вспомнить, как товары попали к ней» [1, p. 168]. Поль Дюбуассон в книге «Воровки универмага» (1901 год), утверждает, что именно особая атмосфера универмага в ответе за то, что «соблазн настолько велик, возникшее желание столь сильно, настойчиво, непреодолимо, что бездумное действие не заставит себя ждать. Более того, все соображения чести, репутации, безопасности набросятся на несчастную душу и приведут с собой сожаления, - и все это из-за минутного удовольствия» [1, p. 46]; «Совершенно невозможно провести время в одном из этих громадных заведениях без чувства <…> нервного и физического истощения и отупения. Достопримечательности, атмосфера, аромат, наши нежные органы чувств быстро истощаются в этой копошащейся, грубой, ароматической массе; вы утомляетесь очень быстро, даже если вы стоите спокойно или же немного прошлись» [5, p. 103]; тем не менее, Дюбуассон изобретает название для болезненного поведения женщин – «магазинит» (в копилку к «спектаториту»*; две главных «болезни» ранней брендизации капитализма!). Судья Мартин МакМахон из нью-йоркского суда, разбирающего дела магазинных воров, отмечал, что «существует слишком много соблазна в этом множестве товаров, а некоторые люди не могут ему сопротивляться» [1, p. 47]. Этот соблазн можно проиллюстрировать следующими свидетельствами: 1) посетитель одного из американских универмагов сравнил свое посещение с «многоцветным сном, в котором я блуждал в лабиринтах вещей и сверкающих форм» [1, p. 44]; 2) Анастасия Цветаева так передает свои впечатления от посещения московского универмага – «Мюр и Мерилиз»: «Вторая новинка, осиявшая Москву светом и блеском, был многоэтажный магазин «Мюр и Мерилиз» на Театральной площади. Сколько рассказов, сколько восхищений, споров, сборов, прогулок и поездок туда!.. Думаю, долгое время до его открытия москвичи обходили стройку, все выше подымавшуюся в небо, увенчавшуюся наконец остротой башенок, засверкавшую стеклами… Как долго еще ждать – ходили-смотрели, – покуда стекла стали аквариумами света, налившимися волшебством предметов, плававших в этой световой воде. И все же это было ничто рядом с тем, что охватило нас, когда мы вошли туда в первый раз! Этажи! Сверканья! Бредовая множественность вещей! Невиданный взмах лестниц! Блеск стекла и посуды! Картины! Чучела медведей! Украшения! Игрушки!» [4, p. 76].

Магазинное воровство это форма бренд-луддизма**, то есть, индивидуальной борьбы против социального пространства капитализма, в которой еще нет различия между идеальной формой социального пространства (то есть, его существования в качестве средства производства-эксплуатации рабочего) и предметным бытием этой формы, а, следовательно, присваивается и уничтожается собственность (бренд-товар и витрина как пространство), а не преодолеваются отношения собственности (выраженные в социальном пространстве). В магазинном воровстве прорывается третья позиция практики социального пространства, позволяющая деятельностно понять его функционирование: кроме позиции буржуазной субъективации (потребитель смотрит в зеркало, оказываясь в пространстве и в товаре), а также кроме позиции надзора и контроля (посредством зеркала смотрят на потребителя), существует еще и практика поейтического, в том числе и пролетарского, пользования пространства, которое выразилось в луддистской форме, в форме воровства в универмагах. Прежде, на наших семинарах, мы замечали только две позиции, отмечая их понятием метахоры. Однако важно открыть и понять третью позицию.

Любопытно, что психоанализ перехватил у марксистов начала ХХ века инициативу рассмотрения этой третьей позиции, предложив свою интерпретацию феномена магазинного воровства, которая закрыла подход к не-дискурсивному проживанию пространства, к классовому осмыслению пространства. Так, ученик Зигмунда Фрейда, Вильгельм Штекель в статье «Сексуальный источник клептомании» (1911) определял клептоманию как «неизвестную силу, принуждающую человека коснуться некоторого объекта и положить его в свой карман; после совершения этого действия человек испытывает амнезию, вину». Он писал, что «источником клептомании во всех случаях является неудовлетворенное сексуальное влечение»: «Эти женщины сопротивляются соблазну. Они постоянно борются со своими желаниями. Они хотят совершить то, что запрещено, но им не хватает силы. Кража для них это символический акт. Существенный пункт здесь в том, что они хотят сделать то, что запрещено, коснуться того, что им не принадлежит» [1, p. 198]. Карл Абрахам – Фрейд отзывался о нем как о своем «лучшем ученике» - в 1920-х гг. так говорил о генезисе клептомании: «Ребенок чувствует себя заброшенным и ущербным в силу недостатка доказательств любви к нему – под которыми мы обычно понимаем подарки – или в той или иной мере чувствует, что его либидо не удовлетворено. Поэтому он создает заменитель потерянного удовольствия, и в то же время мстит тем, кто, по его мнению, причинил ему это расстройство» [1, p. 199]. Фритц Виттелс, друг и биограф Фрейда, в 1942 году отмечал, что слова женщин о совершенном ими воровстве «схожи на описание сексуального оргазма настолько, насколько это возможно при несексуальном действии. Клептоманы испытывают мазохистическое удовольствие от своих действий» [1, p. 200]. Итак, социальное пространство универмага (две позиции взгляда), объективные классовые различия, явленные в третьей позиции, превратились в субъективную форму разрешения внутренних, сексуальных конфликтов. В правовом поле воровство криминализуется, в психоанализе – патологизируется, обретая свое происхождение в детской психике; общественные публичные отношения превращаются в семейно-интимную драму. Таким образом, третья позиция вписывается в заведомо готовые лекала, тем самым, мимикрируя под структуру и логику первой, гегемонисткой позиции капитала, подчиняющей определенной формуле производство социального пространства (репрезентации). Стоит заметить, что рауманализ еще не касался вопроса о том, почему именно сексуальность стала фокусом внимания психоанализа, поэтому наша критика все еще остается односторонней. Поэтому мы можем говорить, что в данном случае психоанализ не заметил, но не можем сказать, почему он заметил именно сексуальность.

    • Наряду с разбиванием витрин, которые служили символом неравенства и фальши потребительской демократии для непосредственных производителей пространства универмага – продавцов; также нужно вспомнить хамское поведение со стороны продавцов, которое является ни чем иным, как превращенной формой борьбы против собственной квази-буржуазной формы существования, которая выражается в борьбе против фактически братьев по классу, но в пространстве – экономических масок-функций (продавец-покупатель).

1. Abelson E. When ladies go a-thieving: Middle-class shoplifters in the Victorian department store / E. Abelson. – Oxford University Press, 1989. – 292 p. 2. Belisle D. Retail Nation. Department Stores and the Making of Modern Canada / D. Belisle. – Vancouver, Toronto : UBC Press. – 2011. – 320 p. 3. Carlson E. City of Mirrors: Reflection and Visual Construction in 19th Century Paris / E. Carlson. – University of Minnesota Press, 2006. – 311 p. 4. Hilton M. Modernity in Russian and the Soviet Union, 1880-1930 / M. Hilton. - University of Illinois at Urbana-Champaign. – 2003. – 375 p. 5. Lerner P. The consuming temple : Jews, department stores, and the consumer revolution in Germany, 1880–1940 / P. Lerner. - Ithaca and London: Cornell University Press. – 2015. – 266 p.


Хамство в универмагах как форма бренд-луддизма. Позиция субъекта до и вне субъективации в психоанализе (Лакан, Смулянский) и рауманализе

В универмаге наиболее доходными клиентами были представители буржуазии, поэтому атмосфера респектабельности должна была быть выражена не только в пространственной организации (выстраивание модельных комнат и домов внутри универмага), но и в отношении продавцов.

Чтобы понять, что считалось хамским поведением в универмаге, нужно показать, что позволялось и запрещалось его продавцам. Итак, в канадских универмагах продавцам, преимущественно женщинам, запрещалось: сбиваться в группу для разговоров, без необходимости общаться с другими продавцами, читать газеты, письма, книжки, есть за прилавком, проводить бестолково время за прилавком, стоять, сидеть на прилавке, на полке, чистить ногти за прилавком, жевать жвачку или табак, сплевывая при этом на пол, скрежетать ногтями по стене или прилавку, зажигать спички, вредить собственности универмага, громко говорить, шептаться; одеваться небрежно или вычурно [2, p. 121-122]; допускать фамильярност, слишком быстро или слишком медленно отвечать покупателю (facesacr, 84). В американском универмаге «Siegel Cooper», кроме всего перечисленного выше, продавщицам запрещалось шить, хихикать, флиртовать, опаздывать, шуметь на элеваторе [4, p. 127]. Во французском универмаге Фрере в 1927 году были выпущены 10 заповедей продавщицы: 1) вставать рано утром; 2) слегка поесть; 3) прийти в магазин с хорошим настроением; 4) за прилавком дружелюбно улыбаться; 5) честно вести себя с начальником; 6) быстро пообедать; 7) вернуться к работе; 8) размеренно разговаривать с клиентом; 9) правильно посчитать деньги; 10) пойти домой в счастливом расположении духа [5, p. 48] (фрере, 48). В некоторых американских универмагах рассмотрению подлежало и свободное время женщин-продавщиц: продавщицам запрещалось в свое свободное время посещать танцевальные заведения, участвовать в азартных играх, ходить в любые виды заведений, связанных с распитием горячительных напитков, запрещалось брать деньги взаймы [4, p. 128].

При этом от женщин-продавщиц требовалось, чтобы они были вежливыми, аккуратными, пунктуальными, услужливыми [4, p. 127], соответствовали стилю и манерам буржуазных клиентов [4, p. 196], следили, чтобы прическа была простой, скромной[4, p. 198]. Продавщицы из американского универмага Филен обобщили предъявляемые им требования так: быть приятной, внимательной, спокойной, со счастливым, улыбчивым лицом [4, p. 204. Другими словами, продавщицы должны были стать буржуазными для обслуживания буржуазии [4, p. 84] и подтягивания рабочих до уровня буржуазной респектабельности. Но поскольку «респектабельной считалась женщина, которая не была занята наемным трудом, то управляющие универмагов рассчитывали на то, что продавщицы усвоят внешние признаки буржуазности (middle-class exterior) в одежде, внешности и манерах» [4, p. 254-255]. Цивилизующая сторона универмагов состояла также и в том, чтобы «оторвать [продавцов] от культуры рабочего класса» [1, p. 107]; в чикагских универмагах рабочих женщин обучали правильному произношению, нормам английского языка, чтобы «убрать пролетарскую культуру речи» [6, p. 65-66]. Некоторые реформаторы и менеджеры считали, что уже само присутствие женщин в универмаге научит женщину «понижать тон ее голоса, а также манерам, приучит выбирать одежду и прислушиваться к другим» [3, p. 12-13].

Однако требования к рабочему в универмаге были буржуазные, но оплата и условия пролетарские, что, безусловно, приводило к разнообразным формам борьбы против установленных правил буржуазной субъективации. Хамство нужно определять, стало быть, как борьбу против этих правил посредством вмешательства в обмен между экономическими масками (продавец-покупатель) анти-капиталистических, пролетарских моментов, уничтожающих цель этого обмена (продажу-покупку). Продавщицы в качестве бренд-луддитов уничтожают производительность социального пространства универмага, буржуазные нормы поведения, контроля над телом, внешностью, речью, манерами и пр. Исполнение этих правил воспроизводит видимость бесклассовости, (в)не-антагонистического характера социального пространства универмага: в нем буржуазно-эстетическая республика сопряжена с буржуазно-нравственной республикой, нет классовых различий, поскольку все в нем равным образом буржуазны (хотя бы с точки зрения манер и внешнего вида). Секрет успешности брендизации капитализма в том и заключается, что по видимости, универсализация внешних признаков буржуазности выше, глубже классово-экономических антагонизмов. Эффективность правил буржуазной субъективации рабочих в универмаге может быть доказана тем, что обуржуазившиеся продавщицы в чикагских универмагах позволяли себе свысока смотреть на рабочую публику, приходившую толпою вечерами и в дни распродаж. Небрежная внешность, грубость рабочих-покупателей отталкивали от себя респектабельных рабочих-продавцов. Куда легче было обращаться последним с буржуазной публикой, приходившей утром в универмаг, чтобы успеть к ланчу домой; эта публика делала большие покупки, а продавщицы получали, соответственно, высокие проценты [6, p. 67].

Итак, исходя из трехчастной схемы, предложенной на прошлой встрече, есть три позиции, соответствующие трем классовым положениям: 1) буржуазные требования по субъективации (буржуазия); 2) превращенный в бренд-личность рабочий; 3) рабочий вне буржуазной субъективации. Вторая и третья позиции могут быть представлены как отдельными типами, так и единством противоположностей; по существу, конечно, игра в субъекта заключается в переходах рабочего от бренд-личности к бренд-луддизму и обратно. Рабочий как бренд-личность хамит представителям буржуазии, тем самым подрывая идиллию респектабельного, эквивалентного обмена; в этом смысле он похож на классического луддита, уничтожающего машины, только в данном случае уничтожаются материально-субъективные основы буржуазного господства. Когда рабочий как бренд-личность хамит рабочему вне буржуазной субъективации, то здесь прерывается цивилизующая функция капитала, а также возникает внутриклассовая, междоусобная война рабочего против рабочего; в этом контексте, рабочий вдвойне реакционен, поскольку он борется с видимостью, с тенью, отождествляя другого рабочего с принуждением к респектабельному отношению и понимая последнее только лишь как буржуазную характеристику; тоже происходит и в обратном отношении рабочего-покупателя к бренд-личности.

На прошлом семинаре я пытался показать пространственную, материалистическую основу лакановских концепций зеркала и взгляда*. Тогда речь шла о том, что Лакан пытается говорить о третьей позиции, но вписывает ее все-таки в двоицу Другой, субъект бессознательного. Началом проявления третьей позиции служило магазинное воровство, а теперь хамство. В этом контексте случай с банкой, описываемый Лаканом, любопытен с той точки зрения, что, будучи буржуазным интеллигентом, на первый взгляд, обладающим собственным видением ситуации, Лакан оказался под пристальным взглядом Другого, похитившим его взгляд. Такая же позиция иллюстрируется и в случае с картиной, Человеком с волками и диалектическим развитием стадии зеркала. Взгляд это объект, принадлежащий Другому, который был кастрирован, оторван от субъекта в процессе символизации. Взгляд – это а-значающее, которое одновременно создает субъекта, отрезает фунт его тела и обозначает этот материальный остаток. В этом смысле, субъект испытывает тревогу перед желанием Другого, в собственности которого содержится потерянный объект, объект кастрации (страх кастрации у Человека с волками; боязнь того, что не только я смотрю, и что в зеркале не я отражаюсь; ощущение неудобства, испытываемые Лаканом в пролетарской атмосфере)**. Таким образом, Лакан говорит о трех позициях, при этом третья позиция подчиняется логике а-значающего, это аффект а-значающего (тревога).

Тоже происходит и в примере Смулянского с потерявшимся, кричащим ребенком в универмаге: отец испытывает тревогу из-за неудобства, связанного с расшатыванием символического, а не нарушением правил общественного порядка***. То есть, Лакан не выясняет причин своего смущения и оснований для обращения к зеркалам, а Смулянский не видит правил нового общественного порядка. Поэтому-то концептуализируемая психоанализом третья позиция, позиция субъекта до и вне субъективации, не может говорить о подлинном, инобытийном проживании социального пространства. Любопытно, что Лакан обратил внимание на проблему взгляда после смущения своей господствующей позиции, на отцовскую позицию обращает внимание и Смулянский. То есть, можно предположить, что третья позиция интерпретируется психоанализом с точки зрения смущения, неловкости, переживаемой при виде недосубъективированного субъекта, а сам этот субъект вписывается в непрерывную топологику а-значающего.

Между тем, в тех пространствах, которые послужили для психоаналитических мыслителей источником, средством иллюстрации психоаналитических концепций, отношения субъективации развиваются сложнее. В форме бренд-луддизма рабочий проходит дополитическую фазу борьбы против капитализма; так или иначе дисциплинируемые взгляд, тело, манеры и пр., не уничтожают полностью субъектной позиции рабочего, провоцируя его к уничтожению материальной основы буржуазного господства, а не самих отношений господства. Это, безусловно, лишь начало борьбы и поэтому оно еще не осознано. Поэтому на следующей, шестой встрече, я покажу, как пространство универмага начало осмысляться метафорически, то есть было найдено более содержательное средство выражения классового положения, понимания и развенчания тайн нового общественного порядка.

  • Краткий обзор трех предыдущих частей семинара: Маркс как критик философии пространства, объект а как а-значающее и выходы к материалистической критики лакановского концепта. Как мы (еще не) изучали социальное пространство и как (не) надо его изучать? - http://vk.com/wall-58635914_1495
    • Объект «а» как следствие противоречий («амфиболитов») означающего; фигура а-значающего. Внутритеоретические истоки понятия: метонимический объект и стадия зеркала - http://vk.com/wall-58635914_1487

Взгляд как исходный и самый «темный» из «а». Стадия зеркала и «а». Взгляд волков как ключевой пример «а». Предварительные выводы по концептуализации «а». - http://vk.com/wall-58635914_1488

      • Психологизация универмага сегодня. Александр Смулянский и "пример" тревоги отца - http://vk.com/wall-58635914_1503

1. Abelson E. When ladies go a-thieving: Middle-class shoplifters in the Victorian department store / E. Abelson. – Oxford University Press, 1989. – 292 p. 2. Belisle D. Retail Nation. Department Stores and the Making of Modern Canada / D. Belisle. – Vancouver, Toronto : UBC Press. – 2011. – 320 p. 3. Benson S. The Cinderella of occupations: managing the work of department store saleswomen, 1900-1940 / S. Benson // Business history review, 1981. – Vol. 55, № 01. – P. 1-25. 4. Malino S. Faces Across the Counter: A Social History of Female Department Store Employees, 1870 – 1920 / S. Malino. – Columbia University Press, 1982. – 359 p. 5. Matthews M. Working for family, nation and God: paternalism and the Dupuis Freres department store, Montreal, 1926-1952. - McGill University, - 1997. – 118 p. 6. Wiggers L. Saleswomen And The Middle-Class: Gender And Class Conflict Within The Chicago Department Store, 1880-1930 / L. Wiggers. – Illinois State University, 2014. – 125 p.

Валерий Петров (вне докладов)

Опыт исторической аналогии. Наброски к будущему исследованию

«Франсуа Granier, винный консультант и фанат рок-музыки, думал, что концерт, на который он пришел в пятницу вечером, просто принял особенно грубый поворот.

Май Хуа, блоггер моды и видео режиссер, которая обедала в нескольких кварталах, полагала, что взрывы, которые она услышала, были просто еще одним всплеском уличного насилия.

Эрин Элвайс, публицист из Нью-Йорка, которая ела в ресторане в том же районе, надеялась, что шум исходит от фейерверков.

Один за другим в пятницу вечером, все обычные рефлексы, ожидания и надежды городской жизни отошли по мере того, как парижане и гости города столкнулись с почти одновременными атаками, происходившими от Стад де Франс, национального спортивного стадиона на северной окраине города, до старого модного района, усеянного барами и ресторанами в четырех милях к югу».

«Казалось, атаки как минимум в шести точках связывало немногое, кроме того, что все 129 жертв гуляли и веселились. Но в этом и была цель вооруженной группы Исламского Государства, которая впоследствии взяла на себя ответственность за резню и заявила, что она ударила по символам «извращенности» Франции».

- из статьи New-York Times за 14 ноября 2015 года (http://www.nytimes.com/2015/11/15/world/europe/paris-terror-attacks-a-display-of-absolute-barbarity.html?ribbon-ad-idx=12&rref=collection/newseventcollection/attacks-in-paris)

«<…> только с введением машин рабочий начинает бороться против самого средства труда, этой материальной формы существования капитала. Он восстает против этой определенной формы средств производства как материальной основы капиталистического способа производства. <…> Требуются известное время и опыт для того, чтобы рабочий научился отличать машину от ее капиталистического применения и вместе с тем переносить свои атаки с материальных средств производства на общественную форму их эксплуатации».

- Карл Маркс, «Капитал», том 1

На заре промышленного капитализма гнев рабочего был направлен против машин, как средств производства и материальной основы капиталистического господства. Борясь против своего униженного положения, рабочие насильственно уничтожали то, что казалось им материальным воплощением социального неравенства: промышленные машины. В современном бренд-капитализме главным средством производства, а также инструментом политической легитимации капитализма являются, с одной стороны – неантагонистически организованные социальные пространства, в которых классовые противоречия скрываются системами эстетических, моральных и медицинских норм (универмаги, кинотеатры, бренд-города и города-бренды, и так далее), а с другой – тело самого рабочего как (возможный) носитель квази-буржуазной субъективности. Неравенство в современном капитализме выражается, прежде всего, в значительном различии уровня жизни между странами первого и третьего мира, в униженном положении нелегальных эмигрантов и беженцев, устремляющихся со всех «неблагоприятных» территорий к «островкам» свободы и благосостояния (миграция рабочей силы из Южной Америки и со всего мира в США, колоссальный наплыв беженцев из стран ближнего и среднего востока в страны Европейского союза, особенно в Германию). Тело буржуазного рабочего и то социальное пространство, в котором рабочий производится как буржуазный субъект – это те современные «машины», которые производят процветание и стабильность современного капиталистического общества (наряду, конечно, с никуда не девшимся и только принявшим большие масштабы машинным трудом). Поэтому логично предположить, что атаки современных бренд-луддитов (понятие, предложенное Ильей Ильиным▼ ) будут направлены на уничтожение этих материальных носителей: неантагонистически организованного пространства досуга и потребления, а также тела буржуазного рабочего. То есть, целью современных рабочих-луддитов (поскольку мы предполагаем что такие существуют) будет являться физическое уничтожение буржуазных рабочих как носителей материальной основы господства буржуазии, поскольку само их существование кажется причиной униженного положения рабочих небуржуазных (эмигрантов, жителей третьего мира). Не отсюда ли такая средневековая свирепость современных террористов, их стремление оставить после себя как можно больше трупов гражданских (вспомним кровавые теракты Брейвика, недавнюю резню в центре планирования семьи в США, устроенную Робертом Льюисом Диаром младшим (http://www.nytimes.com/2015/12/10/us/colorado-planned-parenthood-shooting.html?emc=edit_na_20151209&nlid=59289024&ref=cta), и процитированные в эпиграфе парижские теракты (http://www.nytimes.com/interactive/2015/11/13/world/europe/paris-shooting-attacks.html)). Современный терроризм, кажется, стремиться уничтожать не политическую или экономическую элиту правящих капиталистических держав, а мирное население, стремясь представить его физическое уничтожение в качестве акта очищения от моральной скверны и возвращение к более традиционным общественным устоям (где невозможной будет брендизация личности, то есть применение рабочим к себе техник и инструментов буржуазной субъективации, ведущее, в конечном счете, к его превращению в буржуазного рабочего (подробней о брендизации личности: http://vk.com/mask_fallus?w=wall-69669702_9%2Fall); не отсюда ли и крайняя нетерпимость террористических организаций к сексуальным меньшинствам, и их религиозный фундаментализм (особенно ИГИЛ)?). Подобная реакционная идеология терроризма при его общей антикапиталистической направленности также имела место в движении луддитов, которые выступали за восстановление порядков «старой доброй Англии», то есть, по словам Маркса, «силой пытаются восстановить потерянное положение средневекового рабочего».

(основано на отрывках из 4-го и 5-го докладов семинара Ильи Ильина "Призраки и (а-)детективы")