Детство

Материал из raumanalysis
Перейти к навигации Перейти к поиску

4

Во всех предыдущих семинарах процесс брендизации капитализма был представлен как исключительно локальное событие, становившееся всеобщим только в недалеком будущем, о чем если и говорилось, то вскользь. Это, конечно, упрощение, поскольку данный феномен был подготовлен длительными поисками и пространственными экспериментами реформаторов, ученых, архитекторов, врачей и др. авторитетов нужной формулы биополитического устройства капитализма. Кроме того, именно с перспективы психологизации раскрывается также переход от локальных форм брендизации капитализма к обобществлению этого процесса. Если в первом семинаре я попытался показать трансформацию приема на работу в условиях психологизации, то сегодня речь пойдет о психологизации истории субъекта и пространства, то есть, процесса производства тех индивидуальных качеств, которые столь важны для правильного подбора рабочих на рабочее место. Важно отметить, что обращаясь к феномену детства, я ни в коем случае не хочу тем самым указать на то, что именно в начале ХХ века рабочие сначала индивидуализировались в детских и посредством игрушек и пр., а затем принимались на работу. Нет, эти два пространства были рядоположены в то время, но стали исторически определенной причинно-следственной связью только во второй половине ХХ века; это очень важный методологический момент показывает, как современные темпоральные отношения могут изначально существовать пространственно (анатопически [*6]), но и наоборот, как показал Маркс в исследовании перехода от кооперации к мануфактуре в «Капитале» [22, c. 357]. Поэтому мне важна здесь логика всего процесса, а не его, в действительности, фрагментация в пространстве.

Для введения в содержательную часть третьего вопроса нужно разъяснить содержание понятие «(у)правление посредством свободы (freedom)». Это понятие Николаса Роуза обозначает режим власти при развитом либеральном обществе, который может быть понят как процесс «изобретения технологий пространств и взглядов, возникновения проектов использования пространства для управления поведением индивидуумов в их свободе (liberty)» [26, c. 72-74]. И далее: «…современные индивиды не просто имеют «свободу выбора», но принуждены быть свободными (obliged to be free), то есть понимать, что их жизнь является следствием их выбора. Они должны интерпретировать свое прошлое и мечтать о своем будущем, понимая, что все зависит от ими уже принятых решений, или тех, которые они вскоре примут» [26, c. 84-87]. Психология, по мысли Роуза, как раз служит средством достижения автономным индивидуумов своей свободы, точнее, правильным распоряжением своей свободой. Если на первом докладе речь шла о технологиях и авторитетах, которые служили подспорьем для правления посредством свободы в контексте психологизации, то данный доклад посвящен телеологии этого процесса [25, c. 27-28]. Впрочем, о либерализме и свойственных ему спорах и техниках проблематизации дискурсивного поля как о решающем факторе в повороте к психологизации заявляет и Жак Донзело. Но, исходя из нашего контекста, эту концепцию необходимо переосмыслить. Поскольку брендизация капитализма касается решения проблемы политической активности пролетариев, а также общей биополитической легитимации капитализма, то «правление посредством свободы» нужно рассматривать в контексте юридического статуса рабочего. Как известно, рабочий юридически свободен, волен решать, что ему делать со своей рабочей силой. Обмен между ним и капиталистом кажется, как говорит Маркс, «настоящим эдемом прирожденных прав человека <…> [в котором] господствуют только свобода, равенство, собственность и Бентам» [1, c. 187] (23, с. 187). Поэтому когда речь идет о превращении рабочего в буржуазного рабочего, то этот процесс не может быть насильственным, но должен учитывать, исходить из первоочередной правовой посылки – свободы рабочего. Важно, что в вышеуказанном определении Роуз начинает со слова «freedom» в определении «правление через свободу», а заканчивает словом «liberty», то есть в самом определении внимание обращается на трансляцию проблемы свободы как таковой, то есть политической, экономической и прочих свобод, в юридический контекст – в «принуждение к свободе», выраженное в настоятельном предъявлении предуготовленных опций для решения, ответственности за эти решения и понимание рисковости всего предприятия. Если так, то все проблемы, касающиеся, так или иначе, жизни рабочего – его алкоголизм, непроизводительность или социализм, а также бедность его семьи и неправильное обращение с женой, недостаточное воспитание детей мыслятся и практикуются как результат соответствующего осуществления им собственной свободы. Естественно, что такая свобода грозит существованию капиталистического общества, посему она должна стать правильной свободой. Детский вопрос встал во главу угла по причине высокой детской смертности, подтачивающей основы военной и экономической мощи развитых капиталистических стран в ХІХ веке. Посему, государство принимает законы об уменьшении рабочего времени для детей, а впоследствии, и о запрете использования детского труда (до сих пор, впрочем, не решенная проблема), создает комиссию по обследовании условий жизни детей и инспекции рабочих жилищ на предмет выявления в них основ безнравственности, повлекших за собой ухудшение здоровья и морального духа подрастающего поколения. Врачи объединяются с матерями в союз медицинской, гигиенической проверки и нормализации, а инспектор проверяет способность родителей осуществлять свою свободу в деле воспитания детей [5, c. 17]. Если же эта свобода отправляется не в соответствии с нормой, то есть риск лишиться родительских прав и потерять ребенка в детском доме. Важно подчеркнуть, что этот процесс морализации рабочих семей во второй половине ХІХ века подчинялся общему диспозитиву юридической свободы и автономности, но при этом неправильное использование этой свободы отслеживалось судебно-медицинскими государственными службами. Кроме того, вклад в морализацию рабочих внесли негосударственные, филантропические общества, в том числе, отчасти и религиозные, распространяющие сведения о том, как вести добропорядочную жизнь, как правильно рассчитывать семейный бюджет и пр. [3, c. 143]. Итак, эпицентром социальных болезней становится семья, а ребенок мыслится как жертва обстоятельств, но также как и надежда на «выздоровление» всего общественного механизма. Решить проблему детства означало, прежде всего, иметь в будущем здоровых и нравственных взрослых.

Но кроме советов, судебно-медицинских, нравственных воздействий, общим местом для викторианской эпохи было убеждение в том, что называет, Пол Бойер, энвайронментализмом [3, c. 156-158], то есть о решающей роли окружения, среды в формировании личности. Отсюда, реформаторы и архитекторы предлагали решить проблему детства посредством переустройства пространств детства. Одним из проектов было создание общественных парков, в которых семьи рабочих могли бы найти место для отдыха вместо зловонных пивных и безнравственных улиц. Например, в американских городах в 1870-1880 гг. были выстроены большинство существующих и поныне парков [3, c. 235-237]. По общему мнению, возвращение природы в города смягчало нравы, разряжало нервозность городских будней. О существовании детской и игрушек не могло идти и речи в среде рабочих, поэтому для этого момента обратимся на время к буржуазным семьям, в которых [11, c. 245-246]: 1) пространство взрослых было отделено от пространства детей – детская размещалась вдали от гостиной и отцовской комнаты в интересах гигиены и спокойствия главы семейства; дети были на попечении слуг, нянек, сиделок; родители несколько раз в неделю заходили к детям; Уинстон Черчилль так вспоминал о посещениях матери: «Она сияла для меня словно вечерняя звезда. Я любил ее нежно, но на расстоянии»; появление детей во взрослой части дома сопровождалось превращением их в степенных, тихих и благородных существ; 2) промышленное производство детских игрушек, налаженное во второй половине ХІХ века в связи с изобретением целлюлозы для кукол, стекла для глаз плюшевых мишек, а также игр с использованием моторов (железная дорога), резины для мячиков привело к появлению разнообразия детского досуга и четкой гендерной сегрегации (куклы для девочек, сложные механизмы научного прогресса для мальчиков); особое внимание привлекают к себе кукольные домики в качестве миниатюрной копии, зеркальной социальной формой идеально благоустроенного буржуазного дома, но при этом эти домики были частью действительного дома, в котором жили дети, но эта часть представляла собой это целое в совершенном виде или другими словами, часть, которая представляет собой целое, частью которого она является; чем не метафора процесса брендизации капитализма и не настоящая основа для теории множеств?; 3) использование ковров, обоев, старой, обветшалой мебели подвергалось критике из-за того, что все эти предметы могли содержать в себе опасные микробы и насекомых-разносчиков опасных болезней.

Жак Донзело помещает психоанализ между авторитетом суверенной власти семьи и исправительными, медицинскими учреждениями [5, c. 170]. С одной стороны, психоанализ не вмешивается в повседневную жизнь человека, не инспектирует его быт и нравы на предмет соблюдения определенных норм (или предмет соответствия говорения действительности, что, возможно, и является причиной того, что аналитику интересна сама связь означающих), но в тоже время в нем сохраняется научный взгляд и особенные технологии субъективации. Действительно, и это вполне применимо и для лакановского психоанализа, главным предметом исследования является речь анализанда, настойчиво повторяющиеся означающие, о которых не смеет себе самому признаться анализанд, посему аналитик в инвертированной форме возвращает их ему. Здесь нет внешней нормы по отношению к содержанию и форме речи анализанда, поскольку Эдипальная норма находится в самой форме и содержании речи анализанда. В этом и секрет либерального, свободолюбивого, автономного, всеми любимого лакановского психоанализа – нормализация находится в самой речи субъекта, она акцентируется аналитиком и выдается в форме речи самого субъекта. С другой стороны, психоанализ пытается восстановить авторитет семьи и как отмечал Лакан в статье «О семье» в 1938 году, именно упадок отцовского имаго является причиной неврозов, которые исследовал Фрейд: «Наш опыт ведет нас к тому, чтобы обозначить его [т.е. невроза – И.И.] принципиальную причину в личности отца, которого в той или иной мере не хватает, то ли он отсутствует или находится в униженном состоянии, исполнен противоречиями или лишь притворяется отцом [toujours carente en quelque façon, absente, humiliée, divisée ou postiche]» [14, c. 61]. Более того, к психоанализу приходят люди в своей свободе, а значит, самая главная буржуазная предпосылка юридически-закрепленной свободы индивида сохраняется и, более того, воспроизводится в наилучшем образе. Но скрытый семейный авторитет и научный взгляд все же стремится скрыть Лакан, постоянно указывая на то, что его дискурс не-господский, что он тоже против господского означающего и Имени-Отца, что истину говорят сами пациенты. Но вот в этом-то и сказывается фрейминг: да, действительно, может показаться, что именно пациенты сами себя в своей свободе приводят к фамилиальной норме, но при этом скрываются те рамки, в которых это свободное приведение осуществляется.

Анатопичный этому процессу происходит и в дискурсе детства в конце XIX – начале ХХ века, когда в дополнение к судебно-медицинскому дискурсу, отсеивающему неблагополучных детей и семей, возникает общественное движение, призванное обеспечить жизнь преимущественно детей из рабочих семей соответствующим биополитическим устройством. Важнейшими предпосылками для этого было фактическое выделение категории детства из рабочей массы благодаря распространению принудительного школьного образования и запрета/ограничения труда детей. Американский психолог Стэнли Холл был один из тех, кто не только предложил рассматривать детство как отдельный этап в жизни человека, характеризующийся главной деятельностью – игрой, но и стал организатором Американской ассоциации детских площадок в 1906 году, усилиями которой крупные города обзавелись ими за непродолжительный срок. Детские площадки мыслились в качестве идеальных мест, в которых дети могли играть без опасности быть вовлеченными в неблаговидные формы развлечений [9, c. 114-150]. Детские площадки вводились в качестве альтернативы коммерческой индустрии развлечений (например, кинотеатры, универмаги и пр.), в которой ребенок становился лишь зрителем (в то время даже была создано особое слово, именующее болезненное пристрастие к коммерческим развлечением – спектаторит, spectatoritis), когда в игре он, согласно теории, развивал свои способности в активной, коллективной деятельности [12, с. 164]. Детские площадки должны были служить школой гражданства, морального поведения для тех сотен тысяч детей-иммигрантов из рабочих семей, которые в силу жизни в трущобах могли довольствоваться только порочными играми на улицах. Конечно, свобода ребенка была самым главным лозунгом детских площадок, но все-таки следить за общим порядком в них должен был специальный наблюдатель. Хотя большой популярностью среди детей-иммигрантов они не пользовались, но основной принцип организации пространства посредством регулированной свободы наподобие той, которую показывает современный неолиберализм в своем лозунге: «делайте, все что хотите, но только в рамках капитализма», - был усвоен.

Но как же воздействовать на свободу, а точнее, изобрести определенную свободу внутри подавляющего количества семей пользуясь психологическими инсайтами о природе детства? Согласно теории рекапитуляции Холла, ребенок проходит в своем развитии все стадии развития цивилизации, поэтому крайне важно, чтобы ребенок в своей свободе не был ограничен. Но поскольку для игры необходимо не только место, но еще и предмет, то компании по производству игрушек с радостью ухватились за эту идею, играя на противоположности улица-дом, чтобы показать безопасный способ отвлечь своих детей от улицы в сфере дозволенной и контролированной свободы. В это же время возникает манеж как непосредственный пример такой свободы. Соответственно авторитетному заявлению о значимости игры должны были поменяться и отношения между родителями и детьми. Функция отца впредь состояла не в отправлении полицейской, деспотической власти над ребенком, но в дружеском, участливом, интересующимся отношении к ребенку. Те родители, которые не могли себе позволить отдельную детскую комнату должны были беспрекословно уделить место в гостиной или любой другой комнате в доме для детских игр. Меняются в корне пространство и отношения родителей и детей по отношению к викторианской эпохе различий и ограничений. Как в случае классовых отношений капиталист становился другом, заботливым, прислушивающимся к настоятельным требованиям рабочего, отцом для рабочих (отсюда, патернализм). Отношения между родителями и детьми моделировались как отношения продавцов и покупателей, в которых продавец-родитель должен был соблазнить покупателя-ребенка своим предложением и отвлечь его от предложений, которые предлагались в массовом формате на улице и коммерческими развлечениями. Идея была в том, чтобы создать миниатюрную копию этих развлечений внутри детской, но при этом лишив их обсценной составляющей. Отсюда слова лейпцигского профессора, сказанные в начале 1910 гг., о том, что дети хотят иметь не только Ноев ковчег игрушечных животных, но создавать целые Зоологические сады у себя дома, наподобие тех, которыми удивлял весь мир в девятнадцатом веке Хагенбек [8, c. 77] [*7]. Вместо родителей воспитателями детской свободы становятся пси-дисциплины (в частности, Стэнли Холл), которые только и делают возможным эту свободу. Понятие игры становится ключом, открывающим двери в любую семью, независимо от социального положения и трансформирующую пространство в ней. Психологизация, переписывая историю субъекта и пространства, открывает резервуары для брендизации капитализма: стать самостоятельным, развитым, свободным субъектом через превращение себя в буржуазное предприятие. Стэнли Холл отмечал, что именно игра в ответе за формирование физических, духовных и интеллектуальных качеств будущего рабочего. Отсутствие игры в детском возрасте, по мысли Холла, привело к тому, что современные ему школы не могли приучить детей читать, интересоваться чем-либо и пр. Среди 18 млн. школьников лишь немногие желают идти по стопам профессий своих родителей, - жаловался Холл [27, c. 544-545].

Но этих, достаточно эскизных и несколько фрагментарных, замечаний относительно той трансформации, которую претерпели главные фигуры, обозначенные в названии третьего пункта моего доклада, может хватить для того, чтобы понять основную мысль моего доклада. Попробую выразить ее в заключительных выводах: 1) свобода рабочего и необходимость вписывания этой свободы в рамках биополитической легитимации капитализма сначала привела к судебно-медицинским инспекциям, а также филантропической морализации рабочей семьи; 2) вопрос детства был в центре этой морализации; плохое воспитание и нездоровье детей оказалось на совести родителей – так, по мысли Донзело, и сформировалось то поле, ставшее для психоанализа центральным и которое было им впоследствии названо «Эдиповым комплексом»; 3) однако частичность влияния и техники отсеивания делинквентных, недоразвитых детей не могла спасти от неминуемого биополитического кризиса, отсюда необходимости психологизации, устанавливающей всеобщую норму для распоряжения собственной свободой родителям и детям; 4) если детские и игрушки были прерогативой буржуазных семей, то в начале двадцатого века они демократизируются, но вместо репрессии и границ буржуазного дома устанавливается свобода передвижения и игры ребенка, а родители становятся друзьями и помощниками детей в их игре, в их свободе, контролируя и регулирую аспекты МЭМ-комплекса внутри домашнего очага; 5) психологизация истории субъекта (через пространственный дискурс детства) и пространства (от викторианской морали к пермиссивной, разрешительной психологизации) стала решающим фактором для превращения ребенка в свободного, либерального, капиталистического субъекта, «вынужденного быть свободным», по словам Николаса Роуза; 6) кризис отцовского имаго, о котором писал Лакан в 1938 году, а затем, в 1950-х последующая концептуализация центрального пункта психоанализа в качестве означающего в аспекте его созидательно-исторической функции было подготовлено социально-пространственной трансформацией детства (отсюда, название семинара «Детская означающего»); как в случае с холловской «игрой», так и в случае с лакановским «означающим» речь шла о принуждении к свободе то ли посредством соответствующих практик игры, то ли посредством речи, затрагивающей все регистры – символическое, воображаемое и реальное; важно отметить различие в технологиях; если концепция Холла вполне вписывалась в общий контекст пространственных трансформаций капитализма (создание детских площадок, легитимация маркетинга детских игрушек, универсализация детской для всех общественных классов), то психоанализ (и эта тенденция, конечно, была начата Фрейдом) тщательно изолировал свое поле от всех внешних, вне-научных, около-научных условий своего существования (например, войны, бизнеса и пр.), которые бы осквернили «чистоту» его пространственной организации и особенностей пси-технологий, о чем не преминули указать Гваттари и Деррида; таким образом, если, например, американская психология в начале ХХ века оказалась одной из консервативных сил ввиду непосредственного союза с проблемами войны, бизнеса, то психоанализ оказался консервативным ввиду другой крайности, абсолютного изоляционизма своей практики (но, отнюдь не в своей теории, как показывает пример Лакана).

Итак, биополитический кризис капитализма, выраженный, с одной стороны, в положении рабочего, а с другой, в детской смертности, вынудил господствующий класс пространственно изолировать, размельчить, фрагментировать эти кризисные пункты, переписав их социально-классовую определенность в проблематику семьи, детской, игрушек и пр., нашедшей свое всеобщее проявление в практиках психологизации, которые с высоты научного авторитета и единственно верных технологий личности, стали производить в общественным масштабе истины о субъекте и пространстве, переписывая последние с чистого листа. В данном докладе, я пытался показать, как из лазейки, которую оставляет в своем корпусе текстов об означающем Лакан, проникают следы фундаментальной социально-пространственной трансформации, коснувшейся психологизации истории субъекта и пространства посредством понятия и технологий игры в случае Холла, а в контексте психоанализа аналогом является понятие Эдипова комплекса, или созидательно-исторического аспекта понятия означающего. Смещение классового контекста, уничтожение/переписывание прежних авторитетов и создание новых чрезвычайно рельефно, настолько насколько это возможно на уровне абстракции и формализации, выражено в беспространственных предположениях Лакана в 1938 году и во втором амфиболите понятия означающего.