Метахора

Материал из raumanalysis
Перейти к навигации Перейти к поиску

введение

Согласно Марксу, пространство производства (например, фабрика) скрывает производство/произведенность пространства, потому что при капитализме господствует частная собственность на средства производства, а значит, воспроизводство рабочей силы (необходимое рабочее время) и производство прибавочной стоимости (прибавочное рабочее время) совпадают, осуществляются в одном и том же пространстве. Эта скрытость проявляется в форме оплаты рабочей силы – зарплаты, то есть денежной суммы, по видимости, являющейся оплатой всего труда рабочего, а на деле (поскольку рабочая сила является товаром) – эквивалентом жизненных средств, необходимого для воспроизводства этого специфического товара. Зарплата является идеальным выражением специфического для капиталистического способа производства свойства пространства – скрывать общественные производственные отношения капитализма [1, c. 550]. Таким образом, пространство капитализма скрыто не только идеологией, и не столько идеологией, но самим порядком организации общественных, производственных отношений. В процессе брендизации капитализма это сокрытие удваивается брендизация скрывает собственную пространственность, выставляя напоказ прозрачность, видимость общественных отношений, которые больше не скрываются, по видимости, в пространстве. Само пространство современного капитализма, то есть, пространство бренда изгоняет собственную пространственность. Поэтому бренд это не просто идеальная форма, представляющая собой определенную трансформацию материальных отношений, но, более того, отчужденная идеальная форма в том смысле, что представленность всечеловеческих-общественных отношений в его пространственных формах скрывает не только порядок общественных, капиталистических, производственных отношений, но и саму пространственность последних. Таким образом, представление о бренде как о скрыт(н)ом пространстве вплотную связано с понятием отчужденной идеальной формы.


2

В «Нищете философии» Маркс отмечает, что существование пространства фабрики является условием возможности разделения труда [1, с. 155], которое, в свою очередь, является основой современного ему капиталистического общества. Простое предположение по аналогии (к которому прибегает Прудон) может привести нас к выводу о том, что подобно тому, как на фабрике организован процесс производства (один надзиратель, множество строго закрепленных за своими станками рабочих, которые выполняют одни и те же действия) и в обществе в целом должен быть организован процесс социального управления. Однако Маркс предостерегает от подобного заключения, утверждая, что: «Тогда как внутри современной фабрики разделение труда регулируется до мелочей властью предпринимателя, современное общество для распределения труда не имеет других правил, другой власти, кроме свободной конкуренции» [Там же, с. 153]. Таким образом, дискурс фабрики, способ организации ее пространства, является не воплощением некоего идеального способа организации и регулирования общества вообще, но лишь конкретной пространственной практикой, существование которой как части необходимо в рамках особой исторической формы организации социального бытия, а именно – промышленного капитализма. «Принцип власти» (дискурс) является следствием существования особой исторической формы разделения труда, возможность реализации которой обусловлена такой пространственной практикой, как фабрика («…различные формы разделения труда… легли в основу различных форм организации общества», [Там же с. 154, 155]). Прудоновское сравнение фабричного пространства с обществом в целом (по тому признаку, что и в первом, и во втором присутствует разделение труда) демонстрирует, что хотя в действительности способ организации фабрики радикально отличается от способа организации общества в целом, может показаться, будто именно дискурс власти в фабричном производстве является универсальным и необходимым для всего общества [Там же, с. 153]. Таким образом, уже Маркс обратил внимание на то, что одна специфическая пространственная практика (в данном примере – фабрика) с ее особым дискурсом, может войти в отношения ложного замещения с пространством капиталистического общества в целом. Данный пример интересен для меня потому, что демонстрирует специфическое свойство пространства, особенно характерное для пространств современного капитализма. Это феномен замещения, скрытия целого пространства его частью, которая представляется в качестве его наиболее адекватной репрезентации. Мы называем этот феномен метахорой (От греч. μετά-, которая используется в сложных словах для обозначения как обобщения, абстрагирования (метаязык, метафизика), так и превращения, перехода (метафора, метемпсихоз) (материал из Википедии, свободной энциклопедии https://ru.wikipedia.org/wiki/Мета-); и Χώρα, обозначающей пространство у Платона и стадию доличностного, несимволизируемого пространства субъекта в психоанализе (материал из Википедии, свободной энциклопедии https://ru.wikipedia.org/wiki/Хора_(психоанализ))). Метахора представляет собой репрезентацию формы организации одного социального пространства в качестве нормы для социального пространства в целом. При этом метахора как репрезентация является всегда также и презентацией, поскольку факт скрытия, замещения косвенным образом говорит о том, что скрыто, т.е. указывает на пространство вне репрезентации. Если анатопии (о которых шла речь на нашем первом докладе) представляют собой «горизонтальные» связи подобия между различными пространствами бренд-капитализма (например, «зоопарк-кинематограф», «универмаг-бренд-город» и так далее), то метахора указывает на «вертикальную» классовую телеологию каждого из этих пространств. Это понятие призвано выразить связь каждого из бренд-пространств с общим историческим контекстом, которым является перманентный кризис капитализма

7

основных, на мой взгляд, процедур трансформации социальных пространств при капитализме. Этих процедур всего три – скрытие, замещение и метахора – причем каждая последующая из них является снятием и развитием предыдущей, а каждая предыдущая – условием возможности последующей. Таким образом, в метахоре находят свое осовремененное, преобразованное выражение как скрытие, так и замещение. Скрытие: Согласно Марксу, для пространств капиталистического производства характерно скрытие тайны прибавочной стоимости. В отличии от крестьянского и господского наделов, где «оплаченная часть труда была осязательно отделена во времени и пространстве от неоплаченной», фабричное пространство создает условия, в которых рабочий вынужден работать на себя и на капиталиста в одно и то же время и в одном и том же месте [2, с. 136-37]. «Объективность» такого порядка вещей подтверждается способом организации пространства, а «справедливость» - видимостью эквивалентного обмена в виде заработной платы (рабочий предоставляет рабочую силу, капиталист – средства производства) [9, c. 550]. Описанное Марксом скрытие, социально-пространственное по своей природе, имеет как экономический, так и политический эффект: с одной стороны, большое скопление рабочей силы в одном пространстве и применение машин на производстве позволяет значительно интенсифицировать производительность; с другой стороны, факт отчуждения рабочей силы становится менее заметным, чувственно неразличимым, поскольку «безвозмездный труд представляется трудом добровольным» [2, с. 137]. Скрытие как пространственная тактика достаточно эффективна, чтобы породить феномен, который Маркс называет товарным фетишизмом. Сущность товарного фетишизма заключается в представлении, будто изменение стоимости товара является следствием процессов обмена, и возрастание богатства зависит, таким образом, от «мистической» способности одних вещей обмениваться на другие. Маркс критикует товарный фетишизм, указывая, что истоки способности преумножать богатство кроются не в материальном теле самого товара, но в способе его производства, точнее, в тех общественных отношениях, которые делают этот способ возможным [3, с. 82]. В центре товарного фетишизма как общественного феномена лежит принятие чувственной данности (товары обмениваются) за истину общественного явления. Как и в случае с фабрикой, товар как пространство скрывает в себе общественные отношения. Таким образом, и для товара, и для фабрики характерна одна и та же пространственная процедура – скрытие. Однако рабочий в XIX-м веке интересует капиталиста лишь как рабочая сила, непосредственно занятая в производстве товаров. Организация жизни за пределами фабрики остается, в большей или меньшей степени, делом самого рабочего. Свободное время, общественная и личная жизнь пролетариев интересовали капиталистов постольку, поскольку их существование становилось угрозой для существующей системы распределения общественных благ. Пространственное скрытие было обречено на неполноту, поскольку скрывая тайну прибавочной стоимости, капитализм, тем не менее, не мог скрыть самого рабочего, эту стоимость производившего. Так же, как в случае с фабрикой скрытие не устраняло проблемы обнищания и жилищного вопроса, в случае с товаром оно не устраняло губительных последствий повальной фальсификации и снижения качества продуктов питания и личного пользования. Все эти и многие другие неблагоприятные факторы, казавшиеся неизбежными спутниками рабочего класса в XIX-м веке, красочно описывает Энгельс в «Положении рабочего класса в Англии» [6, с. 332-337]. Несмотря на пространственную скрытость тайны производства капиталистического богатства, жизнь (или точнее – смерть) рабочего оставалась пятном, источником перманентного социального кризиса. Парадоксальным образом, капиталистическим отношениям представляло угрозу именно то, что составляло саму их основу. Конечно, поскольку на фабрике рабочий работал и на себя, и на капиталиста, его собственная «жизненность» попадали в прямую зависимость от интенсивности и эффективности применения его рабочей силы. Иными словами, кто не работает – тот не ест. С другой стороны, однако, для рабочего в XIX-м веке было очевидно, что сколь бы эффективным и старательным не был его труд, положение его семьи будет зависеть от экономических факторов, на которые индивидуально он не может оказывать непосредственного воздействия: экономические и политические кризисы и сопутствующие им спады производства, безработица, банкротство предприятий и другие. Скрывая от рабочего тайну капиталистического накопления, капиталист оставлял его один на один с чистоганом капиталистической эксплуатации, тем самым буквально подталкивая его к поиску политических выходов из существующей ситуации. Замещение: Кризис жизни при капитализме, грозивший как экономическими, так и политическими последствиями, порождает необходимость в поиске нового пространственного решения. Таким решением становится замещение одного пространства другим, производство нового пространства и представление классовых отношений в качестве их морально-эстетических субститутов. Одним словом, то, что было обозначено Ильей как морализация, эстетизация, медикализация, и наконец – психологизация пространств жизни при капитализме. Показательный пример замещения – бренд-города Порт Санлайт братьев Левер и Бурнвиль братьев Кэдбери. Формально воспроизводя все тот же дискурс капиталистического производства, Левер и Кедбери, тем не менее, замещают индустриальный город провинциальной идиллией, вредные и опасные для жизни фабричные помещения – чистыми и проветриваемыми, тесные жилища рабочих – просторными и приветливыми домами, и так далее [7, с. 19-22] [11, с. 6-8]. Левер строили корпоративную культуру на идеалах религиозности, свободного образования, физического здоровья, материального благосостояния, организовывали бесплатное медицинское обслуживание рабочих и пожертвование им части своей прибыли [11, с. 19]. Социальное пространство предприятия представляется в качестве дома, а проживающие в нем люди – в качестве дружной христианской семьи [11, с. 14]. Как отмечает Дэвид Рован: «Левер чувствовали религиозное и нравственное обязательство помогать рабочим классам» [11, с. 72]. При этом для них создавалась «здроровая», «нравственная», неклассовая идентичность, и тем самым классовые противоречия получали разрядку [11, с. 72-73]. Кэдбери основывали свою корпоративную культуру на квакреских принципах самоограничения, филантропии и братства, представляя свое предприятие как «сообщество друзей и сородичей», и всячески пропагандируя идеалы телесного и нравственного здоровья [7, с. 14-15]. Таким образом, замещению подвергается как пространство производства, так и пространство жизни и, в конечном счете, само тело рабочего (через практики медицинского надзора и дисциплины); таким образом, замещению подвергается весь комплекс общественных отношений, опосредующих капиталистическое производство: капиталист-собственник принимает облик благодетельного отца, рабочему присваивается образ верного, послушного ребенка, и та далее. Следует отметить, что замещение не только сохраняет процедуру скрытия, но также переносит обе ее составляющих – политическую и экономическую – на новый уровень. Так, замещение отношений эксплуатации видимостью дружеских семейных отношений между рабочим и капиталистом скрывает существование классового антагонизма (политический аспект), а также тот факт, что теперь производству прибавочной стоимости служит не один аспект жизни рабочего, но буквально все ее чувственные проявления (экономический аспект). Замещение позволяет произвести еще более полный «симбиоз» жизни рабочего с прибавочной стоимостью капиталиста; теперь первая буквально становиться материальным воплощением последней. С одной стороны, это открывает новые возможности для рабочего: улучшенные жилищные условия, образование, медицинское обслуживание, право голоса на выборах, т.п. С другой стороны, появление этих возможностей происходит за счет подавления политической идентичности рабочего, за счет замещения пролетариата буржуриатом. Однако замещение, как и скрытие, обречено на неполноту. Оно разрешает противоречия капиталистического общества паллиативным, неисчерпывающим образом, поскольку его применение всегда локально, выборочно и временно (до следующего экономического кризиса, когда жизнь рабочего снова будет принесена в жертву ради сохранения общественной стабильности), хотя и может в отдельном обществе приобретать массовый характер иметь серьезные политические последствия (так, например, Ленин в 1921 году отмечает, что ІІ-ой Интернационал сплотил вокруг себя «большинство или значительную часть промышленных и торговых рабочих и служащих, которые боятся, в случае революции, потерять свое сравнительно мещанское благополучие, созданное привилегиями империализма» [1, с. 4]). Тем не менее, «подкуп» рабочего капиталистом, о котором говорит в том числе и Энгельс, превращение его в «буржуазного рабочего» за счет пожертвования ему части общественных благ (за которые рабочий должен отплатить повышенной производительностью), т.е. разделение с ним части империалистической сверхприбыли [5, с. 293], по определению не может быть всеобщим. Спасая горстку людей от болезней и алкоголизма, Левер оставляют сотни тысяч рабочих в прежних пагубных условиях существования. Таким образом, политическая и экономическая стабильность эксплуататорских общественных отношений остается под угрозой, поскольку не все рабочие в равной степени получают доступ к общественным благам. Бренд-города сохраняют свою отделенность от всего остального мира, и даже когда в ХХ-м веке облагораживание городского пространства становится практически повсеместной нормой, частичность этого облагораживания продолжает давать о себе знать. Так, на рубеже веков города Америки состояли из «светлых» богатых и «темных» бедных кварталов: в немногочисленных первых повсеместным было электрическое освещение, во вторых продолжали использоваться тусклые светильники или вообще не было света, поэтому находиться на улицах ночью было опасно для жизни [10, с. 40]. Одни части города были более «жизненны» чем другие, крупные города или города-бренды крупных корпораций – лучше оборудованы, чем провинциальные городки или аграрные поселки, средний уровень жизни в странах «богатого севера» оставался выше, чем в странах «бедного юга», так далее. Для решения данного противоречия необходимо было произвести новую пространственную процедуру, которая позволяла бы политическому измерению замещения выйти на глобальный уровень, при этом сохранив присущую ей частичность. Существует и другое, экономическое измерение проблемы частичности замещения. Для того чтобы пространство могло стать товаром, оно должно обрести легко распространяемую и воспроизводимую форму. Чтобы завоевывать новые рынки, бренд-товар должен быть желаем потребителем раньше своего появления на полке магазина – так же, как потребитель должен быть готов потреблять товар еще до того, как он сможет его приобрести. В этом проявляет себя «ретроактивная» логика механизма цивилизующего воздействия капитализма. Уже Маркс замечает, что вопреки распространенному мнению, при капитализме вовсе не спрос диктует предложение, а напротив – «предложение силой берет спрос» [4, с. 101]. То есть для того, чтобы обрести потребительную стоимость, товар, а в дальнейшем – пространство как товар, должно буквально силой захватить внимание потребителя, «окликнуть» его таким образом, чтобы еще до самого акта непосредственного приобретения он уже был «захвачен» товаром, уже предвосхищал его благотворное воздействие. Иными словами, должен быть создан механизм субъективации в качестве буржуазного потребителя, а также привлечения его внимания. Самовозрастание прибыли требует постоянного расширения рынков сбыта, толкает капитализм расти как экстенсивно (открывать и «завоевывать» новые территории), так и интенсивно (производить новые пространства и новые потребности). Недостаточно просто произвести замещение больного рабочего здоровым, а вредоносного и эстетически непривлекательного товара – полезным и привлекательным. Необходимо также навязать потребность в здоровье, моральной и физиологической чистоте, эстетической привлекательности. Для того чтобы универсализировать дискурс потребления, необходима пространственная процедура, которая сделает те или иные качества одного пространства мета-пространственными, представит их в качестве общечеловеческих и универсальных. Метахора: Процедурой, призванной разрешить проблему неполноты пространственного замещения, становится явление, которое мы называем метахорой. Ранее я определял понятие метахоры через репрезентацию формы и способа организации одного социального пространства в качестве нормы и модели для социального пространства в целом (см. http://vk.com/doc-78490937_336703045). Перенесение свойств и качеств одного пространства на другое следует называть метахорой в том случае, если первое относится к последнему как часть к целому. Проще говоря, подобно тому, как в метонимии часть выражает собой целое (при этом свойства части рассматриваются как ключевые, характеристические для целого; например, в словосочетании «двести рук» речь идет о рабочих, а «сто умов» – об ученых, «миллионы глаз» – о зрителях, и т.п.), в метахоре одно, частичное, социальное пространство представляется в качестве (орто)репрезентации всего общества в целом. Если в замещении первичное скрытие общественных отношений пространством производства удваивается, то в метахоре скрытию подлежит уже сама произведенность пространства, т.е. сам факт замещения. Репрезентация пространства представляется в качестве ее непосредственной, естественной, необходимой формы – тем самым натурализируются форма и способ его потребления. Подробному освещению процесса превращения кинотеатра в метахору буржуазного общества был посвящен один из моих предыдущих докладов. Теперь мы можем сказать, что вкратце история появления классического кинематографа и классического кинотеатра представляет собой переход от замещения (маргинального социального пространства кинотеатра его «окультуренным» эрзацем) к метахоре (провозглашение кинотеатра в качестве «прообраза сословной гармонии», «места истинного, невыдуманного единения» [5, с. 48] и т.д.). Свойства «нормального», «правильного» кинотеатра универсализируются и служат моделью не только для организации самих кинотеатров, но и для организации общества (как «общества зрителей») в целом. Результатом метахоры как социально-пространственной процедуры является производство пространства нового порядка, образа пространства. В отличие от социального пространства как такового, образ производится уже с учетом того эстетического и психологического эффекта, который он оказывает на субъекта. В этом смысле образ не сводим к простому изображению, его действенность определяется не только наличием самого материального объекта, но и субъекта, готового его воспроизводить. Предельно обобщая, можно сказать, что образ представляет собой форму существования материального в идеальном (также – как «результат реконструкции объекта в сознании человека», при этом такое определение уже предполагает скрытие социального пространства, поскольку механизм реконструкции в сознании здесь никак не связан с самим объектом, его формой. В той же словарной статье утверждается, что «анализ построения образа, его функционирования и развития — прерогатива психологии», см. http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_philosophy/4605/ОБРАЗ). Однако для того, чтобы продемонстрировать специфику образа как результата метахоры, мне представляется необходимым сузить это определение и говорить об образе в первую очередь как об особом социальном пространстве, производимом в качестве средства репрезентации другого пространства в процедуре метахоры. Специфика образа в метахоре обусловлена, как я уже отметил, тем, что в его производстве учитывается (и не просто учитывается, а становится во главу угла!) эстетический, моральный и психологический эффект, оказываемый пространством на зрителя. Как и любое другое социальное пространство, образ включает в себя и материальный объект, и общественные отношения. Особенность образа заключается в том, что он скрывает собственную материальность, представляя некое другое пространство. Образ как репрезентация сам является лишь частичным по отношению к репрезентируемому пространству. Однако он представляется в качестве исчерпывающего отражения пространства, тем самым создавая иллюзию возможности исчерпывающей «естественной» репрезентации реальности. Такое представление становиться осуществимым благодаря появлению средств технического запечатления и воспроизводства реальности, таких как фотография, фонография и кинематограф. Необходимость превращения пространств в образы обусловлена уже означенным мной кризисом замещения: легко воспроизводимый и распространяемый (с изобретением фото- и фонографии – в массовом масштабе), образ призван компенсировать пространственную и темпоральную частичность замещения, и в то же время – перевести процесс превращения пространства в товар на новый уровень. При этом в образе, как уже было отмечено, скрывается замещенность репрезентируемого пространства, а также – сама пространственность образа. Иными словами, глядя на открытку или фотокарточку мы, как правило, обращаем внимание на то, что на ней изображено, а не на саму открытку или то пространство, в которое она помещена. Целая совокупность пространственных приемов организуют структуру восприятия таким образом, чтобы изображение произвело на нас ожидаемый эффект, чтобы данное пространство было прожито и почувствовано нами как образ. Метахора же присваивает образ и использует его в качестве инструмента фетишизации пространства в современном капитализме. Таким образом, перед нами вырисовываются три основные фигуры или процедуры производства пространства в современном капитализме: скрытие, замещение и метахора. Скрытие является основной и наиболее фундаментальной из них, замещение же и метахора появляются на свет как ответ на кризис жизни при капитализме в конце XIX-го – начале XX-го веков. Если первоначально скрытию подлежит пространственная произведенность прибавочной стоимости, а в замещении скрывается вовлечение всех аспектов жизни рабочего в процесс ее производства, то в метахоре скрывается уже не только те или иные отношения, но и само пространство. Образ буквально «поглощает» то пространство, которое он должен репрезентировать, скрывая при этом также и собственную помещенность в определенный социальный контекст. Таким образом, скрытие в метахоре осуществляется одновременно в двух измерениях: как скрытие пространства посредством репрезентации и скрытие самого факта репрезентации, представление его в качестве чего-то естественного для человеческой психики и восприятия.


пространственный фетишизм метахоры реализуется посредством скрытия общественных отношений сразу в двух измерениях: в общественной практике и в теории. В первом измерении отдельное социальное пространство замещает все общество в целом как его концентрированная репрезентация, идеализированная модель; во втором измерении абстрактное понятие, знак замещает собой материальный предмет, социальное пространство, тем самым абсолютизируя одно из измерений его общественного бытия в качестве онтологически предзаданного. Два этих измерения тесно взаимосвязаны и предполагают друг друга. Так, метахора, т.е. утверждение части социального пространства в качестве нормы для всего общественного целого, невозможна без идеализации того или иного аспекта пространственной практики, превращения выделенного сегмента пространства в абстрактное понятие, «переписывания» пространства в дискурсе идеологии; с другой стороны, теоретическая фетишизация пространства только и становится возможной благодаря скрытию посредством пространственных технологий тех или иных аспектов социального пространства в целом, т.е. благодаря замещению.

9

Согласно Марксу, главной особенностью фабричного пространства является скрытие. Скрытию подлежит тайна прибавочной стоимости; благодаря объединению в одном пространстве необходимого и прибавочного труда, рабочий оказывается вынужден работать на себя и на капиталиста одновременно. При этом затраченная им рабочая сила оплачивается в виде заработной платы, но оплачивается лишь частично, лишь в том размере, который достаточен для того, чтобы восстановить себя в качестве рабочей силы [1, с. 136-37]. Такая диспозиция, с одной стороны, создает условия для прибавочного накопления, а с другой – производит видимость равенства и эквивалентного обмена между капиталистом и рабочим [13, c. 550]. Таким образом, скрытие как функция социального пространства оказывается в эпицентре капиталистических отношений: оно играет ключевую роль как в экономическом, так и в политическом измерениях. Именно благодаря скрытию возникает товарный фетишизм: товар как чувственная данность, как пространство, скрывает собой те социальные отношения, в которых он производится. На данном этапе важно отметить, что скрытие является свойством не вообще социального пространства как такового, но именно капиталистического пространства, т.е. социального пространства, производимого в рамках капиталистических общественных отношений. Тем, что делает возможным скрытие, являются капиталистические общественные отношения, и, в то же время, эти отношения реализуются, проявляют себя в феномене пространственного скрытия. Иными словами, скрытие является специфическим способом реализации и функционирования социального пространства в капиталистических отношениях. Это замечание необходимо сделать для того, чтобы не впасть в пространственный фетишизм, т.е. не начать приписывать исторически выработанные и социально обусловленный свойства социального пространства лишь форме его проявления. Однако пространственное скрытие никогда не тождественно самому себе, оно обречено на неполноту, поскольку содержит в себе противоречия. Результатом развития этих противоречий становится явление, которое мы называем кризисом жизни при капитализме, разразившимся в середине – второй половине 19-го века. Я не буду останавливаться на описании этого кризиса, скажу только, что его достаточно подробно и красочно описывают те же Маркс и Энгельс [5, с. 332-337]. Кризис затронул многие аспекты жизни рабочего: сюда можно отнести катастрофические условия проживания, низкокачественные товары, отсутствие медицинского обслуживания, распространение алкоголизма, проституции и преступности, и так далее. Он явился одним из факторов, повлиявших на возрастание революционных настроений среди пролетарских масс, приведших, в конечном счете, к революционным выступлениям 1848-го и 1871-го годов в Европе, а также множеству других, менее значительных восстаний. В капиталистическом обществе нарастает необходимость новой пространственной процедуры, которая позволила бы реорганизовать социальное пространство таким образом, чтобы кризисные, «чистоганные» проявления капиталистических отношений могли стать менее заметными. Этой процедурой становится замещение. Пространственное замещение заключается в серии дисциплинарно-преобразовательных процедур, легитимируемых моральным, эстетическим и медицинским дискурсами, и заключающихся в такой трансформации социального пространства (пространства жизни, рекреации и производства, тела рабочего, товара и так далее), при котором его экономический статус остается прежним (рабочий остается рабочим), но изменяется форма его социально-политической и культурной репрезентации. Один из первых примеров масштабного замещения – «османизация» Парижа при Наполеоне III, когда городские трущобы замещались широкими бульварами, а городской плебисцит «перевоспитывался» в благопристойную буржуазную публику [6, с. 87-113]. Также уже Маркс и Энгельс в своей переписке замечают, что современная им буржуазия стремиться подкупить часть рабочих, обеспечив им более высокую зарплату и более комфортные условия жизни, и создать тем самым политически лояльный «буржуазный пролетариат» [3, с. 293] [4, с. 297]. В «Манифесте коммунистической партии» они же замечают, что буржуазные социалисты стремятся создать «буржуазию без пролетариата» [2, с. 454], т.е. сохранить классовое общество, при этом по возможности изгнав из него все порождаемые им негативные последствия. Кроме того, в конце 19-го века возникают первые так называемые бренд-города, в которых замещение становится главным принципом организации пространства и жизни рабочих (см. доклад Ильи Ильина «Лакан и капиталистический идеал»: http://vk.com/lacan_seminar_3). В марксовой теории пространства мы выделяем две основных процедуры: скрытие и замещение (последнее лишь условно можно приписывать Марксу, поскольку ни он, ни Энгельс не развивают замещение как особую социально-философскую категорию, но лишь дают обрывочные указания на его существование). Марксов анализ процесса скрытия, а также изложенная им в «Нищете философии» критика гегелевского идеализма [12, c. 127], позволяют делать определенные обобщения относительно его концепции социального пространства в целом. Итак, согласно Марксу социальное пространство обладает следующими особенностями: 1) Пространство производительно, оно является условием возможности производства идеальных форм («слепков»; см. доклад «Введение»: http://vk.com/doc-76905125_329792460?dl=87967e22afc7c72ab9), форм субъективации; в то же время, пространство само является продуктом определенных производственных отношений; 2) Пространство негативно, поскольку в нем проводятся различия, устанавливаются дисциплинарные рамки, запреты и ограничения; в то же время оно позитивно, поскольку в нем же открываются возможности для революционизации и преодоления этих рамок; 3) Пространство может использоваться и используется в качестве орудия политической борьбы между классами. Но вернемся к замещению. Следует отметить, что, всегда частичное по своей сути (капитал может подкупить только небольшую часть рабочих, облагородить лишь отдельные участки социального пространства, создать «островки» жизни в море классовых противоречий), замещение не может эффективно скрывать кризисные проявления капиталистических общественных отношений без дополнительной пространственной процедуры, посредством которой частичность замещенных пространств, «островков» жизни, будет представляться в качестве универсальных норм и идеалов. Недостаточно просто произвести замещение больного рабочего здоровым, а вредоносного и эстетически непривлекательного товара – полезным и привлекательным. Необходимо также навязать максимально широкому кругу потребителей потребность в здоровье, моральной и физиологической чистоте, эстетической привлекательности. Для того чтобы универсализировать дискурс потребления, а также сделать политический эффект обуржуазивания всеобщим, необходима пространственная процедура, которая сделает те или иные качества одного пространства мета-пространственными, представит их в качестве общечеловеческих и универсальных. Иными словами, тем, что пока ускользало от нашего рассмотрения, является пространство репрезентации (существующее наряду с пространством капиталистического производства, или пространством первичного скрытия, и пространством буржуазной жизни, или пространством замещения). Производство этого пространства замыкает собой триаду пространственных процедур капитализма. Для обозначения этой пространственной процедуры нами было предложено понятие метахо́ры, а для пространства репрезентации – понятие образа. В предыдущих докладах я не раз уже обращался к понятию метахо́ры в контексте моего анализа различных кинематографических и квази-кинематографических пространств, а также практики и дискурса электрического освещения (см. доклады «"Означивание" пространств кино» (http://vk.com/doc-78490937_336703045?dl=0bc883ee5ffb8e9d84), а также «Технологии метахоры» (http://vk.com/doc-80078675_346990427?dl=76e621380f1365c718)). Мной и Ильей были даны следующие определения этого понятия: - «вертикальная» связь анатопичных (подробней об анатопии см. «Введение») пространств с капиталистическим пространством в целом, в которой происходит замещение пространства его частью; это замещение направлено на производство репрезентации, образа человечных отношений между людьми, природой и пр., то есть, на представление идеального (в марксовом смысле) в отчужденной форме (доклад «Введение»); - репрезентация формы организации одного социального пространства в качестве нормы, модели, идеала для социального пространства в целом (доклад «Означивание кинематографических пространств»); - пространственное отношение, предполагающее идею организации хаотического многообразия пространств в единый визуальный «текст», образ, в котором будет скрываться пространственность самого пространства и который будет «считываться» субъектом, в нем проживающим (там же); - процедура, призванная разрешить проблему неполноты пространственного замещения, в которой находят свое осовремененное, преобразованное выражение как скрытие, так и замещение; в которой скрытию подлежит уже сама произведенность пространства, т.е. сам факт скрытия и замещения (доклад «Политика взгляда III»: http://vk.com/doc-82111862_365325885?dl=b3a40e98ee39455e3d); Таким образом, обобщая, можно сказать, что в рамках рауманалитического дискурса под метахо́рой понимается социально-пространственная процедура, характерная для процесса брендизации капитализма и заключающаяся в универсализации, нормализации и натурализации процесса замещения посредством производства частичного пространства–образа, скрывающего собой репрезентируемое им пространство. Метахо́ра – это скрывающая репрезенация. В производимом метахорой образе идеальная форма пространства предстает в отчужденной форме, в виде чувственно воспринимаемого фетиша, т.е. социальные отношения представляются в качестве репрезентируемых, имеющих воплощение в том или ином материальном объекте или пространстве. Благодаря метахоре осуществляется фетишизация пространств, подобно тому, как благодаря скрытию осуществлялась фетишизация товаров. Само пространство, как замечает Анри Лефевр, в современном капитализме превращается в товар, скрывая в себе тайну производства прибавочной стоимости [10, с. 186]. Отметим, что сам Лефевр, предлагая понятие социального пространства, выступает с критикой капиталистических отношений в целом (производящих «абстрактное пространство», т.е. исчислимое, коммодифицированное пространство, идеальная форма которого оторвана от его конкретно-исторического содержания [11, c. 160]) и лакановского психоанализа в частности (поскольку в нем все пространство значений и различий, высказываемых анализандом, канализируется в ментальное пространство психоаналитического дискурса [Там же, c. 225]). Лефевр настаивает на множественности, производительности и «положительности» социального пространства, являющегося продуктом общественных отношений [Там же, c. 205]. Однако при этом мыслитель не замечает в теории Маркса методологии социально-пространственного анализа (основы этой методологии Маркс излагает, в том числе, в «Нищете философии» [12, c. 127]). Следствием подобной теоретической слепоты является недостаточное внимание Лефевра к феномену скрытия и его последующий отход от марксизма к собственной теории ритманализа, мистифицирующего повседневные практики проживания пространства и лишающего их практически-политического контекста. С другой стороны, концепция скрытия находит развитие в психоаналитической теории Жак Лакана, однако здесь скрытие предстает как абстрактная формально-(психо)логическая категория, то есть в отрыве от своего социально-пространственного и исторического контекста. Пересматривая соссюровскую концепцию означающего и означаемого, Лакан настаивает на их неэквивалентности, утверждая вторичность означаемого по отношению к означающему [8, с. 240]. Означаемое – это воображаемое пространство (вуаль [Там же, с. 240], зеркало (le reflétée au fond du signifié [9, с. 240]), продукт воображаемой идентификации [8, с. 392], функция которого заключается в скрытии означающего [Там же, с. 465-66]. Воображаемый образ подобно вуали скрывает от субъекта действительный источник его субъективации, т.е. отцовское означающее – так же, как в оптической модели объект скрывает собой взгляд [6, с. 134]. Согласно Лакану пространство (образа) выполняет функцию скрытия по отношению к подлежащему символическому порядку. Следовательно, понятие означаемого является, по сути, формой идеализации и теоретического абстрагирования от действительного социально-пространственного процесса, который мы обозначили как метахо́ра. Таким образом, если Лефевр замечает социальное пространство, не уделяя должное внимание скрытию, то Лакан обращает внимание на феномен скрытия, при этом упуская из виду (или точнее – оставляя «за рамками» психоаналитического дискурса) социальное пространство. Наш же теоретический поиск предполагает преодоление обеих этих крайностей за счет обращения к материалистическому перепрочтению лакановских понятий на основе пространственно-аналитического (то есть, марксового) исследования пространственных трансформаций второй половины 19-го – начала 20-го века – периода наиболее острого пространственного кризиса капитализма, за которым последовала его фундаментальная пространственная трансформация. Однако часто бывает так, что слова, которые мы подбираем для наших теоретических построений, иногда основываясь лишь на философской интуиции, уже несут в себе определенный историко-философский «заряд». В них слышатся отголоски настойчивых попыток помыслить социальное пространство, представить его в теории, сделав тем самым более доступным для революционизирующей практики. Так случилось с немецким словом «Raum», обладающим богатой социально-пространственной генеалогией и используемым Марксом для обозначения материального пространства [12, c. 127].

11

Если в замещении первичное скрытие общественных отношений пространством производства удваивается, то в метахоре скрытию подлежит уже само замещение. Репрезентация пространства представляется в качестве ее непосредственной, естественной, необходимой формы – тем самым натурализируются форма и способ его потребления. По сути, в случае метахоры мы всегда в той или иной степени имеем дело с процедурой, которую я определил на одном из своих докладов как производство естественности (см. http://vk.com/doc-70518004_294184241). Производство естественности заключается в производстве эстетического эффекта реальности, выключенной из порядка общественных отношений, и предполагает комплекс материальных практик, направленных на достижение этого эффекта. Это не что иное, как процесс фетишизации пространства, когда создаются такие условия, при которых производится видимость естественности организации пространства и протекающих в нем отношений, видимость, скрывающая собой произведенность. Таким образом, если во времена Маркса пространство скрывало собой общественные отношения (в результате чего «безвозмездный труд представляется трудом добровольным» [2, с. 137]), то в рамках метахоры пространство скрывает собой пространство. Каким именно образом реализуется этот процесс? Он реализуется посредством производства пространства особого порядка, пространства-медиума, функцией которого является представление того или иного пространства, репрезентирующее его в той же степени, что и скрывающее. При этом важно, что пространственность самого медиума также подлежит скрытию: для того, чтобы могла возникнуть видимость прозрачности и естественности, условия самого акта видения должны быть замаскированы. Таким образом, наряду с пространствами производства (первичного скрытия по Марксу) и пространствами жизни (пространствами замещения, в которых жизнь рабочего будет производиться в согласии с нормами МЭМ-комплекса), я выделяю также пространства репрезентации (пространства метахоры, т.е. представления замещенных пространственных форм в качестве норм и идеалов для общества в целом). Благодаря этому особому пространству процесс превращения пространства в товар [9, с. 351] приобретает всеобщий характер и, соответственно, совершается переход от товарного фетишизма к пространственному.


На данный момент я могу выделить всего три ключевых элемента, механизма метахоры. Этими механизмами являются образ, аттракт и экран . 1) Образ я определяю как особое социальное пространство, производимое в качестве репрезентации другого пространства в процедуре метахоры. Образ – это ключевой функциональный элемент метахоры, эта та частичность, которая призвана скрыть произведенность репрезентируемого социального пространства, создать видимость его целостности и непротиворечивости. Образ не сводим к простому изображению, поскольку он предполагает не только существование материального предмета (например, целлулоидной пленки и проекционного аппарата), но и определенный способ восприятия этого предмета зрителем. Только особым образом воспитанный, дисциплинированный зритель может воспринимать происходящее на киноэкране «должным» образом (вспомним «Дядюшку Джоша»). Замечательно в этом отношении высказался Томас Эльзассер: «С исторической точки зрения привычный для нас модус восприятия – благоговейного концентрированного внимания в тишине – весьма противоречив: во-первых, он является не естественным, а заученным или привитым, а, во-вторых, он тесно связан с языком или формой кино, которую мы называем обычным голливудским форматом и которая опять же не могла возникнуть без той организационной формы, какую являет собой киноиндустрия» [5]. Иными словами, образ как социальное пространство реализуется только в акте просмотра/проживания изображения или другого элемента эстетической репрезентации особым зрителем. Образ реализуется во взаимодействии нескольких пространств: тела зрителя, пространства экспонирования, киноэкрана и т.д. Следовательно, в качестве основного свойства образа можно выделить виртуальность в смысле относительности, зыбкости его существования (нет субъекта, пространства – нет образа). Бытие образа в качестве «слепка» пространства в восприятии зрителя напрямую зависит от произведенности его (зрителя) в качестве такового, от успешности его реализации как субъекта в поле дисциплинарных практик замещения (МЭМ комплекс) и психологизации; 2) Аттракт представляет собой совокупность технологий, пространственных приемов, которые позволяют воспринимать образ, не замечая, вынося за скобки пространство его экспонирования. Аттракт представляет собой механизм скрытия пространства репрезентации в метахоре и выступает в качестве материального тела тех общественных отношений, в которых изображение функционирует как нематериальный образ. В отличие от эйзенштейновского аттракциона, который определяется как «катализатор зрительского раздражения» [3, с. 104], аттракт не является элементом исключительно художественного мира и становится, в рамках метахоры, элементом устройства социального пространства в целом. Кроме того, если аттракцион это «всякий агрессивный момент театра» [4, с. 270, курсив мой – В.П.], т.е. он представляет собой внутренний элемент эстетического действия, то аттракт является скорее внешним пространственным условием возможности восприятия такого действия. Так, например, если в качестве аттракциона рассматривается движение образа на экране, то в качестве аттракта в таком случае выступают освещение, расположение зрителя по отношению к киноэкрану, организация пространства экспонирования, и т.д. Главным свойством аттракта является внемодальность, т.е. его существование в режиме исключения из пределов видимого поля, «по ту сторону» репрезентации. Именно аттракт можно рассматривать в качестве основного условия возникновения эффекта естественности; 3) Наконец, третьим механизмом производства частичности в метахоре является экран. Именно изучению социального пространства экрана и выделению тех основных функций, которые он реализует в метахоре, я и хочу посвятить данный доклад. Однако для начала мы должны рассмотреть экран как психоаналитическое понятие, в качестве которого он предстает рамках лакановской теории.

12

Метахо́ру нужно определять как скрывающую репрезентацию, скрывающее и скрытное пространство, точнее – пространство скрытия-репрезентации. Предмет репрезентации – неантагонистические общественные отношения. Способ репрезентации – продуманная и выверенная логистика взгляда, позволяющая «считывать» пространство. Функция репрезентации – служить нормой для организации пространства, а также репрезентации пространства для социального пространства в целом; служить идеалом для организации капиталистического общества в целом. Предмет скрытия – производительно-цивилизующий процесс замещения политической определенности рабочего квази-буржуазной субъективностью, а также скрытия скрытия, то есть уничтожения пространства (антагонистического, эксплуататорского уровня) пространством (то есть, неантагонистического, визуального, цивилизующего и пр. уровня), в результате которого, как будто бы автономную форму существования от пространства приобретает репрезентация (знак, образ, означающее, симулякр и пр.).


13

Как уже неоднократно заявлялось на наших семинарах, рауманализ – это интеллектуальная стратегия по дефетишизации социального пространства в условиях современной брендизации капитализма (см. «Введение»: http://vk.com/doc-76905125_329792460?dl=87967e22afc7c72ab9; также http://vk.com/doc-80078675_346990427?dl=76e621380f1365c718). Такая формулировка предполагает, что обращаясь к анализу социальных бренд-пространств и выявляя на основании этого анализа их ключевые особенности, мы раскрываем динамику процесса брендизации капитализма, основным движущим элементом которой является классовая борьба буржуазии и пролетариата. Признание факта существования классовой борьбы неизбежно приводит нас к заключению о существовании внутренних противоречий, присущих процессу производства пространства при капитализме, его фундаментальную незавершенность, неоконченность. Капитализм выражается в процессе производства, трансформации, захвата все новых и новых пространств. Однако особенность каждого из этих пространств – скрытие или разрешение паллиативным образом тех противоречий, которые были присущи его предшественниками и стали результатом самого существования капиталистических производственных отношений. Так скрытие, выделенное Марксом в качестве главной особенности капиталистического пространства, порождает варварскую эксплуатацию, «высасывание» жизни из рабочего [7, c. 449-450]. Варварская эксплуатация делает очевидными классовые противоречия и приводит к обострению классовой борьбы. В свою очередь, это обострение, пришедшееся главным образом на вторую половину XIX-го века, побуждает капитал к производству новых пространств, характеризующихся уже замещением, т.е. частичным, локальным превращением варварской эксплуатации в цивилизующую. Однако возможности цивилизующей эксплуатации также ограничены как внутренне (предел «всасывания» рабочим буржуазных ценностей и норм, предел возможности «забвения» им своей собственной классовой определенности), так и внешне (невозможность сделать замещение всеобщим). Частичность пространств замещения вызывает к жизни производство новых пространств – пространств репрезентации, функцией которых становится представление бренд-пространств в качестве моделей для организации всего общества в целом. В этом и заключается третья пространственная особенность производства капиталистического пространства – метахора. Последняя сообщает частичности буржуазно-жертвенного проекта жизни ложную универсальность, натурализирует дискурсы морализации, эстетизации и медикализации посредством скрытия замещения и воспитания особых форм субъективности, а также обеспечивает дополнительную социальную подвижность бренд-пространств, сообщая им более целостную и легко коммодифицируемую форму (подробней о понятии метахоры см. доклад «(Мета)хора и означающее» http://vk.com/doc-88430650_376555138?dl=d29127d0422c7d087f). При этом метахора, как и все предшествовавшие ей особенности производства пространства при капитализме, внутренне противоречива и содержит в себе кризисные моменты, не позволяющие ложной универсальности стать действительной, а классовой борьбе – полностью скрыться за частичными пространствами прекрасного и непротиворечивого сосуществования классов. Внутренние противоречия, присущие пространствам репрезентации, непосредственно связаны с теми функциями, которые они осуществляют в рамках процесса брендизации капитализма. На данном этапе представляется необходимым обозначить специфическое место, занимаемое пространствами репрезентации в ряду прочих социальных пространств. До этого мы выделяли три основных измерения социальных пространств капитализма: пространства производства, пространства досуга и пространства жизни. В каждом из изучаемых нами социальных пространств в различной степени находят свое представление те или иные из вышеперечисленных измерений. Так, пространство фабрики это пространство производства par excellence, в нем нет места досугу, оно не включает в себя пространств вне-производственной жизни. Исторически фабрика – это пространство бескомпромиссной варварской эксплуатации, совместного труда рабочих, производящих прибавочную стоимость, которая, в свою очередь, присваивается капиталистом. Благодаря этому пролетарий производится как экономическая категория, для того, чтобы потом, посредством политического воспитания и политической борьбы за пределами фабрики, стать частью политического класса. В этом смысл фразы Маркса о том, что капитализм готовит себе собственных могильщиков в лице пролетариата [1, c. 436]. Для того чтобы снизить градус классовых противоречий, нарастающих вокруг фабрики и фабричного труда рабочих, капитализму потребовалось «захватить» жизнь рабочего во всей ее целостности, произведя такую пространственную форму, как бренд-город. До возникновения бренд-городов рабочий интересовал капиталиста только в том измерении его социального бытия, которое непосредственно касалось опредмечивания его труда в товаре на предприятии. В этом отношении можно сказать, что капитализм был танатополитичным, он лишь «высасывал» все жизненные соки из рабочих. Однако после этой пространственной трансформации капитализм распространяет свой контроль на всю социальную жизнь рабочего посредством внедрения различных биополитических практик (медикализация, эстетизация, морализация) как в быту, так и на производстве. В буржуазно-жертвенном проекте жизни, реализуемом в бренд-городах, капитализм стремится вобрать в себя жизнь рабочего in toto, предлагая ему не только облагороженные, чистые рабочие места, но и пространства досуга (клубы, театры, парки), а также – личной, приватной жизни (жилые коттеджи и т.п.). При этом рабочий получает доступ к этим пространствам только благодаря принятию, «всасыванию» буржуазных норм поведения, морали и эстетического вкуса, реализуя, тем самым, цивилизующий потенциал капиталистической эксплуатации. Благодаря этим качествам бренд-город уже на первых этапах своего развития становится наиболее полной метахорой капиталистического общества (в смысле метахоры как частичного пространства, которое репрезентируется в качестве нормы, идеала и модели для всего общественного целого). Это происходит потому, что в нем находят наиболее полное представление все аспекты буржуазно-жертвенного проекта жизни: досуг, труд и жизнь рабочего по-видимости полностью включаются в цикл производства прибавочной стоимости, при этом осуществляются они, опять-таки по-видимости, непротиворечивым и гармоничным образом (примеры жизни рабочих в первых бренд городах и отзывы о них в прессе). Чудеса Порт-Санлайта и Бурнвиля явили всему капиталистическому миру образец для подражания на многие десятилетия вперед, сделавшись совершенными образцами того, к чему должна стремиться буржуазия, если она хочет сохранить и преумножить свою политическую гегемонию (см. доклад «Лакан и капиталистический идеал»: http://vk.com/doc77706070_227096027?hash=28e87d54ecf6215207&dl=39c417e13f27269d74). Однако меня особенно интересует вопрос о том, как именно реализовывалось это превращение пространства бренд-города в «естественную» норму и какие противоречия возникали на этом пути. Понимать этот процесс, безусловно, мы должны как часть социально-пространственной трансформации, как процесс производства новых пространств. Именно здесь и появляется необходимость понятия пространства-репрезентации как особого социального пространства, функцией которого является представление другого социального пространства, а спецификой – скрытие своей собственной пространственности, достигающееся за счет особых пространственных же технологий, которые мы называем аттрактами. Пространство репрезентации выражает собой особенность капиталистического производства пространства, которую мы называем метахорой. Посредством пространств репрезентации капитализм производит видимость естественности замещения и утверждает определенные социально-пространственные нормы в качестве ложно универсальных. Наряду с пространствами труда, досуга и жизни, пространство репрезентации представляет собой одно из измерений соц. пространства, присущее каждому из частичных социальных пространств бренд-капитализма. Это значит, что любое из бренд-пространств – бренд-город, бренд-личность, а также универмаг, зоопарк, кинотеатр, афиша, проекционный экран, бренд-товар и так далее – может выступать и выступает в качестве метахоры. Это обусловлено самой частичностью каждого из замещенных пространств; частичностью, которая требует быть скрытой в показании замещенного пространства в качестве модели. Однако в полной мере все четыре измерения представлены только в бренд-городе и в бренд-личности: в первом случае жизнь рабочего неразрывно связана с трудом и досугом, а также с восприятием этой жизни в качестве нормы благодаря различным практикам, таким как раздача открыток и экскурсии (именно поэтому процедурой, осуществляющейся в бренд-городе является Б.-Ж.П.Ж.); во втором случае, индивидуальное бытие субъекта репрезентируется во всех его аспектах, достоянием публики становятся как подробности трудовой дисциплины, так и особенности ухода за собой, а также личные пристрастия и причуды (вспомним Сару Бернар, см. доклад «Буржуазная (фал)личность»: http://vk.com/doc77706070_290585078?hash=a18f5d1a784aabc26f&dl=73418cdfbe69a4b8e9). Таким образом, в бренд-городе и бренд-личности как метахоре представлен наиболее «целостная» модель буржуазного социального мироустройства и образец предпринимательского, либерального субъекта соответственно. Другими пространственными формами, возникшими в результате попыток капитализма скрыть классовые противоречия и произвести рабочего в качестве деполитизированного потребителя, стали универмаги, кинотеатры, зоопарки, общественные парки и так далее. Эти «промежуточные» пространства уже не стремились всецело захватить жизнь рабочего, предлагая ему лишь возможность временного «отдыха» от собственной рабочести посредством приобщения к игре в субъекта в универмаге, созерцания естественности в зоопарке и кинотеатре, т.д.. Универмаги и кинотеатры представляют собой места расслабленного досуга для одних рабочих (потребителей, зрителей), и (само)отверженной (само)эксплуатации для других (продавцов, работников зала и т.д.). В этом отношении, метахора, которая неизбежно характеризует их устройство, имеет определенные отличия от той, которую мы определяем в отношении бренд-города. Если бренд-город и бренд-личность как метахора представляет собой модель устройства всего капиталистического общества, то кинотеатр как метахора представляет модель для организации некоторой его части, например – сообщества зрителей. Пространство репрезентации в данном случае оказывается частично оторванным от пространства жизни, которую оно репрезентирует: кинематографические аттракты производят, цивилизуют зрителя для восприятия в кинотеатре фильмов, репрезентирующих «лучшие», более совершенно организованные пространства, в которых обитают бренд-личности – звезды, но сами не предоставляют для рабочего возможности приобщится к этой жизни. Кинотеатры, поэтому, становятся, посредством фильмов, своего рода проводниками в бренд-пространства1, так же, как универмаги предлагают покупателям посредствам приобретения бренд-товаров приобщится, среди прочего, к жертвенно-буржуазному проекту жизни. Но не только это: и само пространство кинотеатра/универмага призвано служить своего рода напоминанием о лучшей, более свободной и приятной жизни. Так, например, внутреннее убранство элитных кинотеатров в дореволюционной России было очень богато обставлено, в нем содержались различные атрибуты роскоши и экзотики, резко контрастировавшие с окружающей это пространство серой городской действительностью. Была даже развита своеобразная культура репрезентации внутреннего пространства кинотеатра через витрину фойе: прохожий с улицы мог увидеть богато и элегантно одетых людей в роскошной обстановке, и все, что ему нужно было сделать для того, чтобы стать частью этого соблазнительного спектакля – это зайти внутрь и оплатить билет на сеанс [3, с. 65-67]. 1 Это достаточно широкое обобщение, требующее конкретизации в случае каждого отдельного фильма, впрочем, в общем справедливо для большинства коммерческих фильмов, выпускаемых Голливудом. Таким образом, в отличие от бренд-города, в большинстве остальных бренд-пространств, таких как универмаг или кинотеатр, находят более или менее полную репрезентацию только те или иные измерения соц. пространства, например, труд и досуг. Эти промежуточные пространства представляют собой как бы следующую ступень частичности в том отношении, что захватывают и представляют не всю жизнь рабочего, а лишь ее часть2. Однако за счет этой частичности достигается большая «мобильность» пространства репрезентации, и, следовательно, его особенность, т.е. метахора, может реализовываться в более полной мере. 2 Впрочем, я отдаю себе отчет в том, что то же можно сказать и о бренд-городе, однако все же там сила иллюзии целостности и всеохватности значительно сильнее. Наконец, в рамках дальнейшего «дробления» частичности бренд-пространств с целью достижения еще большей репрезентабельности, производятся пространства репрезентации par excellence, такие как афиша, открытка и другие (со временем к этой же категории станет относится и проекционный экран). В афише метахора достигает своей наиболее полной реализации, получая возможность буквально империалистически «захватывать» новые пространства, насилуя взгляд и поглощая внимание рабочих (пр-во города, восприятие зрителя – см. доклад «Означающее post mortem»: http://vk.com/doc-91776626_387959128?dl=51155ab74b05c3cf1c). Однако при этом намечается и кризис метахоры. Суть этого кризиса заключается в том, что «отрыв» пр-ва репрезентации от репрезентируемого пространства чем дальше, тем больше становится ощутимым. Пространства репрезентации отрываются от репрезентируемых ими пространств и начинают «жить своей жизнью» в тех пространствах, где они функционируют. Распространение пространств-репрезентаций было необходимо для достижения универсализации, но при этом делало силу непосредственного бренд-пространства все более и более эфемерной; в ту же очередь оно усиливало универсализацию репрезентируемого частичного пространства-репрезентанта, но при этом служило основой для увеличения эфемерности производимого им образа, и пр. Для прояснения логики «дробления» социальных пространств, производимых капитализмом, уместно обратиться к геологической метафоре. В данном случае фабрика может рассматриваться нами как «очаг», или «гипоцентр» (от ὑπο- «под») процесса брендизации: именно нарастающие и обостряющиеся в ней классовые противоречия буквально «сотрясают» собой капитализм. Однако при этом пространство наибольшего обострения противоречий, неприкрытой варварской эксплуатации остается всегда «под», скрытое толщей социально-пространственных наслоений. На «поверхности» же мы имеем дело с «эпицентром» (от ἐπι- «на») трансформации социальных пространств, т.е. брендизации, находящей, как мы уже указали, свое наиболее полное представление в пространстве бренд-города. Это пространство, в свою очередь, производится как модель организации капитализма, создавая внешние «колебания», трансформирующая сила которых ослабевает по мере удаления от «центра». Так возникают промежуточные бренд-пространства, такие как универмаги и кинотеатры, а также пространства «чистой» репрезентации, такие как афиши и проч (см. Рисунок 1). Таким образом, фабрика – это «очаг» или «гипоцентр» нарастания классовых противоречий, бренд-город – «эпицентр» брендизации, а афиши и прочие пространства «чистой» репрезентации занимают в этой схеме место периферийных волновых колебаний. Однако эту схему не стоит понимать буквально ни в материальном, ни в историческом смыслах. Ее задача – продемонстрировать степень интенсивности процесса брендизации в зависимости от его действительной причины, которой являются классовые противоречия, воспроизводимые в пространстве труда. Эта схема также наглядно демонстрирует, что специфика брендизации заключается в том, что она всегда происходит «на поверхности», скрывая собой действительную причину исторического процесса трансформации пространства, те «тектонические» сдвиги, которые происходят в самых недрах социального бытия: классовые антагонизмы и классовую борьбу, происходящие как в пространстве производства, так и в пространствах, еще не захваченных брендизацией3. 3 А отчасти – и в пространствах, захваченных или произведенных брендизацией Также эта схема иллюстрирует важную специфику соц. пр-ва при капитализме, заключающуюся в скрытии пространства труда пространством репрезентации, и, как следствие – скрытии варварской стороны (само)эксплуатации и выставлении на показ ее цивилизующего аспекта. Пространство труда всегда скрывается. Даже когда оно репрезентируется (например, экскурсии на завод), скрытию все равно подлежит пространство труда по производству этой репрезентации. Даже в случае с такими «элементарными», на первый взгляд, пространствами как афиша или экран, мы наблюдаем ту же специфику, ведь поскольку аттракт включает в себя, в том числе, и труд рабочего по субъективации в качестве зрителя, скрытие аттракта, необходимое для восприятия образа, всегда предполагает также скрытие эксплуатации: дисциплины восприятия, «воспитания» чувств, определенного расположения и фиксации телесности, насилия взгляда, поглощение внимания т.п. Здесь также уместно будет вспомнить самоэксплуатацию продавщиц в универмагах (http://vk.com/doc-58048703_217419378?dl=cbb5ad9cd94ae622df), сложные пространственные практики, направленные на производство эффекта естественности в зоопарках (а также эксплуатация аборигенов в качестве зрелища в человеческих экспозициях) [2, с. 40], а также технические приемы непрерывности, которые стоят за образами в кинофильмах классического Голливуда [2, с. 42-43]. Другая схема, которую я хотел бы вам сегодня продемонстрировать, отражает вертикальную структуру пространств репрезентации в их отношении к реализации метахоры. На этой схеме в полной мере представлена «вертикальная» структура метахоры. Причем движение по этой вертикали может осуществляться как «вверх», то есть от «чистых» пространств репрезентации к бренд-городу (так сказать «субъективная» ось, поскольку она показывает путь, прокладываемый «соблазненным» субъектом через бренд-пространства от меньшего к большему уровню (само)эксплуатации), так и «вниз», от бренд-города к афише («объективная» ось, отражающая логику распространения, «захвата» социального пространства в целом пространствами репрезентации, при все увеличивающемся отрыве репрезентируемого пространства от репрезентирующего) (см. Рисунок 2). Итак, внутреннее противоречие метахоры проявляет себя в разрыве, образовывающемся между пространством репрезентации и репрезентируемым пространством, разрыве, возникновение которого обусловлено самой необходимостью производства частичной репрезентации для утверждения ложной универсальности замещения. Однако этот исторически и социально-пространственно обусловленный разрыв представляется в теории Лакана не как разрыв между пространством, скрывающим свою пространственность (пр-во репрезентации) и пространством, образ которого выставляется напоказ, но как разрыв между пространством и образом, между пространством и знаком пространства, который, по видимости, существует уже вне и независимо от какого бы то ни было социально-пространственного контекста. На наш взгляд, учение об означающем как представителе, вытесняющем то, что он представляет [4, с. 840], структурирующем реальность человека [5, c. 364] и так далее, отражает искаженно в превращенной форме именно описанный мной выше процесс социально-пространственной трансформации, предполагающий производство особых пространств, скрывающих свою собственную пространственность и функционирующих в качестве репрезентаций других пространств.


14

Но откуда происходит абстрактный подход к изучению пространства сегодня? Гегель схватывал пространство идеей, проходящей сквозь грубую материальность пространства к светочу самопознания духа, Лакан говорит о «пространстве означающего, пространстве бессознательного» (l'espace du signifiant, l'espace de l'inconscient – [22, p. 147]), что обозначает превращение любого пространства в проговоренное субъектом пространство, схваченное фундаментальным фантазмом, включенное в цепь означающих и пр. Характерной особенностью мысли Лакана является то, что он обнаруживает связь – в форме «случайной» аналогии, метафоры, иллюстрации – психоаналитических понятий с пространственными феноменами, имеющими строгую историческую обусловленность в трансформации капитализма, начавшейся во второй половине ХІХ – ХХ вв. Однако Лакан переворачивает действительную зависимость, трактую эти пространства в качестве эффектов определенных психоаналитических положений. Поэтому подход критике его положений и к обоснованию жизнеспособности современного абстрактного, идеалистического подхода к изучению пространства сопряжен с анализом известной трансформации, которую мы называем брендизацией капитализма. Так, нужно предполагать существование, по крайней мере, двух уровней метахоры, которые определяют абстрактный подход к пространству. Метахора – это единство и различие пространств-репрезентантов и пространств-репрезентаций; в пространствах-репрезентантах, по видимости, организованы неантагонистические отношения, то есть, эти пространства легитимируют своим существованием капитализм, это частичные пространства, в которых игра в буржуазного субъекта со стороны рабочего, а также интеграция рабочего в жертвенно-буржуазный проект жизни, произошла в той или иной степени; пространства-репрезентанты репрезентируют «цивилизующее влияние капитала» (о котором писал Маркс); пространства-репрезентации, функцией которых является (ложная, видимостная) универсализация частичных пространств-репрезентантов; пространства-репрезентации распространяются по социальному пространству, воздействуя «цивилизующим образом» на массы, указывая на существование пространств-репрезентантов. Таким образом, легитимация капитализма в целом реализуется благодаря ложной, видимостной универсализации частичных пространства, происходящей благодаря распространению пространств-репрезентаций, а не пространств-репрезентантов. Отрыв пространства-репрезентации от пространства-репрезентанта существенно необходим, поскольку именно так возможно показать всеобщность, тотальность социально-пространственной трансформации, уничтожающей, по видимости, социальные антагонизмы, а также привлечь новых рабочих к игре в субъекта и жертвенно-буржуазному проекту жизни. Анализ афиши как пространства-репрезентации показал существенным следствием существования этого пространства, что видимостный отрыв репрезентации от пространства-репрезентации является: как будто бы образ покидает материальное тело афиши, как пишет Анри Бодэн, вселяясь – говорю я – в мир субъекта, подчиняя его внимание себе, вводя в ступор тело, указывая на необходимость (ожидания) посещения пространства-репрезентанта и пр. «Цивилизующее влияние» афиши, выраженное в развитии эстетического вкуса, сопряжено с «гипнотическим» контролем над поведением субъекта. В пространстве-репрезентации социальное пространство абстрагируется до считываемой, «цивилизующей функции», изолируется, по видимости (и онтологической, и эстетической), из широкого контекста социальной обусловленности. Оседая в мире субъекта, пространство-репрезентация функционирует в качестве деятельностной формы отношения к пространству, как способ и закон, определяющий отношение субъекта к пространству, определяющий функционирование данного пространства в мире субъекта; способ отношения к пространству задается самим пространством; абстрактный способ отношения к пространству задается особым функционированием частичного пространства-репрезентации. Это первый уровень метахоры, определяющий абстрактный подход к пространству. Вторым уровнем метахоры является процедура психологизации. Наряду с другими социально-политическими процедурами брендизации капитализма (игрой в субъекта и жертвенно-буржуазным проектом жизни), психологизация выполняет функцию социально-пространственной легитимации капитализма благодаря научным авторитетам, технологиям и телеологиям. В психологизации, как я пытался показать в течение этого года на серии выдающихся примеров, 1) результаты цивилизующей эксплуатации рабочего выдаются за «индивидуальные качества» при приеме его на работу; 2) история субъекта – детство – формируется благодаря частичной практике: игры; 3) принуждение к метафоре и метонимии в наименовании товара, закрепленное в законах о торговых марках, понимается в качестве улучшения механизма запоминания; 4) сопротивление рабочих эксплуатации в Хоторнском эксперименте превращается в нахождение в речи рабочего связей с проблемами семьи посредством пропусков и аналогий; 5) афиша стала главным орудием привлечения внимания. Таким образом, в психологизации любое пространство подчинено частичной репрезентации, связывающей абстрактный способ отношения к пространству с особым функционированием частичного пространства («индивидуальные качества» - пространство труда; «игра» - ребенок; «память» – товар; «внутренний семейный конфликт» – сопротивление рабочего; «внимание» – афиша); то есть, психологизация опирается в своем эффективном осуществлении нуждается в существовании научной организации частичного пространства. Отношения противоположностей метахоры в психологизации развиваются так: успешное функционирование частичных пространств-репрезентантов психологизации нуждается в (ложной, видимостной) универсализации, осуществляемой в производстве пространств-репрезентаций (книг, симпозиумов, презентаций и пр.), что заставляет новых потребителей психологии, психоанализа осуществить поход к частичному пространству-репрезентанту, к неантагонистически, по видимости, организованному, пространству психотерапевта, психоаналитика и пр.; так противоположности примиряются, определяя и экономическое, и пространственное воспроизводство психологизации (и метахоры в целом!). Таким образом, частичные пространства брендизации капитализма являются формой проявления, то есть, производят видимость неантагонистических отношений и скрытия общественных отношений (варварской эксплуатации). Эти пространства являются особыми местами производства-воспроизводства общественных отношений, в которых скрывается не только различие необходимого и прибавочного труда, но и различие «цивилизующей» и «варварской» эксплуатации. То есть, создается видимость не только оплаченности труда, но и «цивилизованности» капитализма; более того, благодаря самостоятельному существованию пространств-репрезентаций скрывается скрытие пространства, поскольку пространство выступает в качестве считываемого, субъектного существования (одностороннего образа, абстрактной идеи). В психологизации эта объективно-пространственная диспозиция обретает свою научно-идеологическую легитимацию, что и создает основу для возникновения лакановской концепции означающего, в которой в превращенной форме выражаются два уровня метахоры. В понятии означающего частичная репрезентация универсализируется, становясь сущностью субъекта, но при этом Лакан вполне осознает ложность этой универсализации, указывая на потерянный объект репрезентации, на нелингвистические, неязыковые феномены и пр., которые позволяют субъекту не быть поглощенным частичной репрезентацией; они полагают субъекта источником кризиса означающего. Лакан прорабатывает логику частичной репрезентации и находит ее пределы – в этом главная заслуга, но и ограниченность его лингвидеализма. Любопытно, что Лакан проводит аналогию между означающим и товаром, а также, упоминая об афише, дает нелестную характеристику современному пространству города, что приводит к мысли об особом отношении мыслителя к капитализму, которое было обозначено мной как «бредизация капитализма». Жан Бодрийяр, по-видимому, следуя логике означающего, применяемой Лаканом для анализа капиталистических феноменов, непосредственно развивал мысль о трансформации капитализма, товарной формы. Именно в его философии абстрактное понимание пространства вышло на новый уровень, захватив собой сферу исследования капитализма.

15

Для описания особенностей производства частичных пространств капитализма на Лакановских семинарах нами были выработаны три основных понятия – скрытие, замещение и метахора. Социальное пространство современного капитализма скрывает общественные отношения, при этом процесс его производства характеризуется всегда частичным замещением нежизненных пространств пространствами жизни и досуга, идеологической функцией которых является репрезентация капитализма как в целом жизненной и прогрессивной системы общественных отношений. Понятие метахоры обозначает одновременно и тенденцию капиталистического пространства в целом к репрезентации, и «единство и различие пространств-репрезентантов и пространств-репрезентаций» (http://vk.com/doc-93751161_396836609?dl=d6c95f1d761513e9ed). Метахора одновременно призвана указать на связь пространства-репрезентации с пространством-репрезентантом, а также любого пространства репрезентанта – с капиталистическим дискурсом в целом, но также и обозначить принципиальный разрыв, несводимость пространства-репрезентации к его «текстуальной» и репрезентативной функции, показать, что производство образа, идеала, репрезентации капитализма всегда требует производства особого пространства, которое никогда не будет сводиться к этому образу или идеалу. Таким образом, понятие метахоры призвано сообщить прерывность кажущейся непрерывности, непротиворечивости превращения пространства в текст, производства пространства в качестве подобия знаковой системы.

выведение

Существенным достижением теоретико-методологической «секции» наших семинаров в этом году можно считать разработку понятия метахоры. Мы сегодня понимаем метахору как свойство процесса производства пространства в современном капитализме, заключающееся в универсализации, нормализации и натурализации процесса замещения посредством производства частичных пространств-репрезентаций, скрывающих эксплуататорский и акцентирующих цивилизующий аспект производства пространств-репрезентантов («(Мета)хора и означающее»). Изобретение концепта метахоры позволило нам обнаружить «вертикальную» системность, взаимосвязанность процесса производства пространств в брендизирующемся капитализме. Эта взаимосвязанность проявляется в подчинении любого такого производства необходимости репрезентации, производства особого частичного пространства, которое представляло бы модель для организации общества (в макро или микроскопическом измерениях) в целом. Репрезентация становится лейтмотивом производства социального пространства при капитализме. Но это репрезентация особого порядка. Ее функцией является: а) универсализация определенных норм потребления пространства, гомогенизация процесса обуржуазивания (т.е. политического обезличивания) рабочих; б) реализация самой возможности этого потребления, коммодификация и динамизация частичных социальных пространств с целью включения их в процесс производства прибавочной стоимости. Метахора – это скрывающая репрезентация, в которой скрываются «а) отличие необходимого труда от прибавочного (первичное скрытие); б) отличие цивилизующей, субъективирующей производства-эксплуатации от варварской (скрытие замещения); в) пространственность, ограниченность, локальность пространств бренда (собственно скрытие метахоры)». Метахору следует понимать, во-первых, как свойство процесса производства социального пространства современного капитализма, во-вторых – как способ организации этого процесса, и в третьих – как само частичное пространство, производимое в этом процессе (пространство-репрезентация). Понимаемая в последнем смысле, метахора выполняет следующие функции: 1) производство, по видимости, неантагонистических отношений; 2) выставление напоказ данного частичного пространства в качестве модели для организации общественного целого; 3) сведение многообразия данного частичного пространства в единый, «считываемый» текст; 4) скрытие пространственности данного частичного пространства, утверждение видимость его универсализации (доклад «Рецепции означающего. Бодрийяр»). В соответствии с этими функциями нами была выработана своеобразная процедура анализа частичного пространства на предмет реализации в нем характерных свойств метахоры. Эта процедура включает в себя, соответственно, четыре аспекта: - выявление формы и способа организации квази-коммунистических (бренд-коммуниситческих) отношений в рамках частичных пространств капитализма; - раскрытие дискурсивных схем представления этих отношений и формирующего их пространства в качестве модели, идеальным образом репрезентирующей норму для всего социального пространства; - обнаружение механизмов организации этой модели, т.е. пространства-репрезентации, в согласии с принципами считываемости, прозрачности и перцептивной мобильности; - деконструкция «внепространственного» понимания частичного пространства-метахоры в качестве текста, образа, психологического понятия и так далее. Метахора как понятие наследует марксовому скрытию, осуществляющемуся в социальном пространстве фабрики (ссылка). Таким образом, необходимо признать, что в основании нашего понимания метахоры находится понятие социального пространства, зарождающееся в экономико-философской теории Маркса. Как показал проведенный Ильей терминологический поиск и обобщение фрагментов Маркса, посвященных пространству (Raum), под последним мыслитель понимает форму проявления и скрытия общественных отношений, место производства-воспроизводства общественных отношений, а также основу для формирования идеологических воззрений (доклад «Рецепции означающего. Бодрийяр»). Маркс видит в пространстве место производства и воспроизводства общественных отношений и, в то же время – основу идеологии, проводимой одним классом по отношению к другому. Однако Маркс не выводит более общего понятия социального пространства, которое включало бы процесс производства самого пространства. Поэтому в поисках теоретических оснований нашего проекта дефетишизации социального пространства современного капитализма мы обращаемся к творчеству Анри Лефевра. Последний также определяет социальное пространство двояко, с одной стороны – как материальную организацию общественного бытия (ссылка), а с другой – как «совокупность отношений и форм», формирующих «социальную реальность» (ссылка). Таким образом, социальное пространство предстает в качестве опосредующего звена между общественным бытием и общественным сознанием. Оно выступает в качестве поля динамического взаимодействия и постоянного конфликтного напряжения политических интенций тех или иных социальных групп с одной стороны, и экономических и общественных потребностей – с другой. В метахоре, как парадигмальном для современного капитализма способе организации социальных пространств, а также самих этих пространствах, находят свое выражение оба аспекта определений социального пространства Маркса и Лефевра: Маркс: аспект места производства (субъективности буржуазного рабочего, а также самого пространства-репрезентации) и аспект основы идеологии (видимость примирения интересов буржуа и пролетария, уничтожения классовых различий); Лефевр: аспект организации общественного бытия (потребности буржуазии скрыть эксплуататорскую природу капитализма ради сохранения и защиты своих политических и экономических интересов) и аспект формирования социальной реальности (видимость производительности, жизненности и естественности капиталистических отношений).