Означающее

Материал из raumanalysis
Перейти к навигации Перейти к поиску

(из введения)

Согласно этой концепции, все, что находится за пределами означающего, избегает символизации, то есть не обладает представленностью. Если перефразировать этот же тезис процессуально, то получится одна из основных аксиом лакановской мысли: всякая символизация обречена на незавершенность, всегда будет оставаться излишек (objet petit a, взгляд и другие объекты влечения, реальное, вещь), «не вмещающийся» в символическую репрезентацию и выпадающий из цепи означающих. Только благодаря существованию невыразимого, буквально бесформенного (т.е. не обладающего идеальной формой) излишка мы можем говорить о том, что существует субъект, утверждающий свое бытие в разрыве «между появлением и угасанием», между непредставленностью (в которой субъекта еще нет) и представленностью (в которой его уже нет, есть только абстрактно-идеальное знание). Таким образом, субъект по Лакану «зависает» между репрезентируемостью в абстрактном знании (S₂) и нерепрезентируемостью Вещи. Все, что ему остается – это собственно, означающее как таковое (S₁), т.е. чистая репрезентируемость без репрезентанта, идеальная форма без содержания, без смысла (non-sense), без пространства, слепком или отражением которого она является. Именно поэтому язык (состоящий из означающих), в основе которого лежит ошибка принятия означаемого за реальный предмет, «не предназначен для описания вещей» [4, с. 411]. В действительности он, согласно Лакану, предназначен для выражения желания, которое может быть «выговорено» только в срыве привычной воображаемой связи между означаемым и означающим и акцентировании внимания на самой материальности речи (оговорки и non-sense). Именно «обманки» языка выявляют его истину: «в некотором смысле именно на этих обманках основана любая проверка какой-либо истины» [Там же]. В измерении дискурса, рассматриваемом психоанализом, материальное означающее речи соединяется с переносимым ею значением. С точки зрения психоанализа, как его понимает Лакан, всякий смысл, точнее всякий акт вкладывания субъектом смысла в означающее (производство означаемого), симптоматичен (т.е. может рассматриваться в качестве симптома) и отсылает поэтому к субъекту, а не к тому предмету, о котором он говорит. Воображаемое единство речи и транслируемого ею смысла разрывается на действительную форму речи (то, как говориться) и вкладываемое в нее значение (то, о чем говориться). Этот разрыв носит абсолютный характер и является конституирующим для психоаналитического дискурса. Он обуславливает множественность интерпретаций и бесконечную игру означающих желания субъекта [5, с. 246]. Иными словами, в кабинете психоаналитика в первую очередь важна не содержательная сторона речи анализанда, а формальная. В пространстве психоанализа и только в нем смыслом речи становится сама речь. Предлагая наше пространственное прочтение лакановского положения о бесмысленности языка, можно сказать, что специфическое пространство психоанализа (в котором аналитик и анализанд превращаются в абстрактных субъектов речи, вовлеченных в процесс выявления и производства означающих) создало условия для разворачивания речи «как таковой», не отсылающей к (т.е. не представляющей идеальным образом) реальным пространствам и явлениям за пределами кабинета психоаналитика, но незаинтересованно и свободно «описывающей» саму себя, саморепрезентирующейся в акте утверждения экзистенциального желания субъекта. Это пространство также создало предпосылки для теоретического осмысления речи «как таковой», то есть, для абстрагирования понятия языка как системы означающих (как его понимал Лакан – см. [3, c. 152]) из реальной пространственной практики. Таким образом, психоаналитический кабинет является современным пространственным воплощением метода абстракции (в эпоху Гегеля таким пространством являлся университет), поскольку в нем идеальная репрезентация пространства избавляется от самого пространства или сводит любое пространство к пространству речи, дискурса, а любого субъекта – к parlêtre, т.е. «говорящее бытие». Психоаналитический метод на деле оказывается методом психологической абстракции, поскольку а) абстрагирует речь пациента от ее содержания и заостряет внимание на проявлениях в ней образований бессознательного; б) выводит свои понятия (например, сцена, экран, зеркало), абстрагируясь (как мы показали на примере с языком) от конкретных социальных пространств. Наша мысль находит подтверждение также на примере дальнейшего развития в Лакановской теории понятия означаемого. Так, анализируя дело судьи Шребера на третьем году семинара «Психозы», Лакан приходит к выводу, что «у означающего есть свои законы, независимые от означаемого», а сам язык «не заботиться о том, что он должен представлять» [6, с. 361]. Поэтому существенным достижением психоанализа будет пойти дальше простого нахождения значений, приведения означающих к означаемым, в область законов самого означающего. Строго говоря, никогда невозможно разделить означающее и означаемое просто потому, что означающее уже в себе содержит означаемое, ту воображаемую вещь, к которой оно должно отсылать. Представление о причинно-следственной связи возникает «в тот момент, когда означающее… упорядочивается в согласии с чем-то… что не может существовать» и происходит «возникновение означающего со включенным в него эффектом» [Там же, с. 333-34]. Также Лакан обращает внимание на то, что «означаемое в действительности никогда не входит в язык, чтобы достичь своей цели через другое означаемое» [Там же, с. 420-21], то есть «эквивалентность означаемого» (l'équivalence du signifi) достигается благодаря структуре означающего. Очевидно, что этот диалектический ход Лакан заимствует у Маркса. Согласно последнему, тем, что определяет возможность эквивалентного обмена товаров, является наличие товара-эквивалента, т.е. денег и определяющей их циркуляцию структуры капиталистических отношений. Деньги это особый товар, воплощающий в себе идеальную представленность цены любого другого товара. В деньгах, как и в означающем, «растворяется любое качество, любые различия, любое пространство». Однако деньги являются средством и результатом абстрагирования реального социального пространства, которое капитализм стремиться превратить из материального образования, содержащего в себе тайну капиталистических отношений, в универсальный репрезентант, в идеальную форму (заменить политэкономической категорией реальное историческое явление). Таким образом, универсальная репрезентативная функция денег конкретно-исторически обусловлена . Способность же означающего служить эквивалентом означаемых представлена Лаканом как непреходящее свойство самого языка, абстрагированное от любой социально-пространственной определенности. 3. Lacan J. Ecrits: A selection [Текст] / J. Lacan [trans. Fink B.]. – New York : WW Norton & Company, 2004. – 384 c. 4. Lacan J. Écrits techniques Séminaire 1953-1954 / J. Lacan. – 500 с. – Режим доступа : http://boutinjt.free.fr/lacan/SEMINAIRES/01_ECRITS_TECH_53_54_AFI.DOC. 5. Lacan J. Le moi dans la théorie de freud et dans la technique de la psychanalyse Séminaire 1954-1955 / J. Lacan. – 376 с. – Режим доступа : http://boutinjt.free.fr/lacan/SEMINAIRES/02_LE_MOI_54_55_SEUIL.DOC.   В наиболее рафинированном виде это понятие (отчужденно идеальной формы), на наш взгляд, представлено именно в понятии означающего Лакана. Т.е. означающее выступает в качестве идеальной репрезентации двойного скрытия (факт отчуждения скрывается пространством производства (фабрика), произведенность пространства производства скрывается пространством бренда (напр., бренд-город)), пространственной природой современных общественных отношений, превращением социального пространства в товар. Обеспечивая репрезентацию субъекта, оно, в то же время, онтологизирует его отчуждение от самого себя, от собственной пространственной определенности, отчуждение от собственной отчужденности. Можно предположить, что аполитичность современных рабочих обусловлена именно тем фактом, что по большей части они «отчуждены» от собственной классовой определенности посредством практик брендизации капитализма, иными словами, они «забыли» о собственном отчужденном положении. Любопытно проследить историю развития «репрезентативной» функции означающего в рамках самого лакановского дискурса. Так, например, говоря о стадии зеркала, Лакан поначалу подразумевает под ней действительный пространственный феномен: пространственная картина акта подведения ребенка к зеркалу (ребенок перед зеркалом, ничто не препятствует его возможности видеть свой целостный образ, родители позади ребенка поддерживают его с помощью ходунков и сообщают ему идентичность с его образом: «Это ты!» [2, с. 470-72]) определяет собой всю структуру формирующейся личности, т.е. социальное пространство находит свое отражение в сознательном и бессознательном измерениях субъективности. Однако, по мере дальнейшего развития теории означающего, Лакан все больше прибегает к концепции стадии зеркала как к пространственной метафоре отношений субъекта с означающим (так же, как оптическая модель в последствии используется им как пространственная иллюстрации структуры психики [3, c. 76]), которое, в свою очередь, представляется уже не в качестве формализации пространственных отношений, но в качестве универсальной (психо)логической фигуры, по отношению к которой любые действительные зеркальные отношения будут являться не более чем иллюстрациями [4, c. 14]. Иными словами, сначала действительные отношения с материальным объектом – зеркалом – порождают идеальную конструкцию (отношение субъекта с означающим, в котором последнее одновременно и репрезентирует субъекта всем означающим, и отчуждает его от самого себя), а затем эта идеальная конструкция скрывает собственную пространственную «родословную» и выдает себя за самопорождающуюся идею, лежащую в основании любых материальных отношений. В лакановской теории пространство зеркала становится сначала знаком особого пространства репрезентации, а затем – репрезентацией как таковой, то есть означающим. Не удивительно, поэтому, что именно зеркало стало главным объектом нашего внимания в прошлом году: ведь оно представляет собой пространство бренда par excellence . 2Lacan J. Some reflections on the ego [Текст] / J. Lacan // Int. J. Psycho-Anal., vol. 34. – 1953. – C. 11–17. 4Marx K. Das Kapital. Kritik der politischen Ökonomie. Erster Band. Buch I: Der Produktionsprozeß des Kapitals [Текст] / K. Marx. – Berlin : Dietz Verlag. – Marx-Engels-Werke-Ausgabe. – 1962. – Band 23. – C. 11-802.

2

По итогам терминологического поиска слова «означающее» в работах Лакана я столкнулся с проблемой обозначения невозможности недвусмысленного, непротиворечивого, однозначного определения понятия означающего у Лакана. Впрочем, это вполне согласно с главными характеристиками означающего. С одной стороны, антиномии, с другой апории, с третьей стороны, амфиболии, а с четвертой, квази-трансцендентализм одного определения по отношению к другому. Каждое из этих обозначений, кроме последнего, является выражением двусмысленности, двузначности, невозможной однозначности означающего в речи. Но поскольку задачей наших семинаров является пространственный генезис понятий Лакана, то самым подобающим понятием для обозначения многозначности определений означающего у Лакана я считаю понятие амфиболита. Выгодное соседство с хрисипповской амфиболией, то есть, двусмысленностью, дополняется важными пространственными характеристиками амфиболита, ведь так называется метаморфическая горная порода, возникшая в результате определенных физико-химических условий и напластования других пород и минералов. Таким образом, амфиболит это двусмысленность, возникшая в самом пространстве, эта дву-и-более-пространственность. Это условное, даже техническое обозначение призвано подчеркнуть наш общий взгляд на лакановское означающее. Итак, приступим к анализу первого «амфиболита». Лакан определяет означающее как то, что представляет субъекта другому означающему (un signifiant, c'est ce qui représente le sujet pour un autre significant - [21, с. 819]). Это определение подразумевает лишь возможность представления субъекта, поскольку субъект оказывается тем элементом, которое нуждается в представлении, а значит, у субъекта нет своего означающего. Отсюда, Лакан заключает, что субъект отчужден посредством означающего (la première, l'aliénation, est le fait du sujet. Dans un champ d'objets, aucune relation n'est concevable qui engendre l'aliénation, sinon celle du signifiant – [21, с. 840]). Если в концепции стадии зеркала Лакан указывает на отчуждение ребенка в образе, в котором последний обретает свою целостность взамен биологической недоразвитости, то затем зеркало превращается в образ других детей, родителей, идентификация с которыми создает субъективность ребенка. В дальнейшем Лакан усугубляет и развивает свою мысль: вхождение субъекта в мир языка, в символический порядок возможен только через отчуждение его в языке; поздняя версия «стадия зеркала» включает в себя момент интерсубъективности – поощрение родителем увиденного ребенком в зеркале образа, обмен взглядами, именование субъекта («Смотри. Это ты!»). Отчуждение является необходимым «злом» процесса субъективации. Итак, означающее определяет субъекта, но при этом приводит к отчуждению субъекта. Более того, Лакан упоминает о процессе исчезновения (évanouissement), угасания (fading) субъекта [21, с. 677] в означающем и цепи означающих. Так, он говорит о месте субъекта в элизии означающего, в пропуске, разрыве между означающими, а это значит, что субъект исчезает и в требовании [21, с. 656], и в идентификации [21, с. 835], и в желании [21, с. 835]. Всегда, когда речь идет о хрупком существовании Другого, не могущего дать гарантию своему существованию и существованию означающих [25, с. 372] субъект вынужден создавать фантазм, заполняя нехватку означающих у Другого посредством objet petit a. Отсюда, существование субъекта подвешено между появлением и угасанием, а точнее; он возникает, чтобы исчезнуть. Означающее может представить субъекта только в случае фантазматического сценария субъекта о полном, непротиворечивом, некастрированном Другом, заполняющем, по видимости, дыру субъекта. Что касается «другого означающего», которое будто бы призвано представить субъекта, то этот порядок знания, наоборот, вытесняет субъекта [20, с. 39], но в тоже время, как пишет Брюс Финк, именно S2 подвергается первичному вытеснению, поскольку оно и является желанием Другого, Именем-Отца [15, с. 74], ведь субъект формируется вместо Другого, как это уже показывает стадия зеркала, а затем, в идентификации с отцом в конце Эдипова комплекса. В «другом означающем» уже нет субъекта, а в «первом означающем» (отсюда S1) еще его нет. Субъект разделен, с одной стороны, S1, а с другой стороны, S2. Таким образом, фундаментальное определение означающего является антиномией: субъект определяется означающим, но при этом сам субъект исчезает, не определяясь в нем. Представитель вытесняет, уничтожает то, кого он представляет. Субъект обозначен, определен означающим, но ценой потери своей не представляемой части – его сокровенной Вещи, объекта, запрещенного Отцом, Законом, Принципом удовольствия, то есть самой первой, унарной маркой, отметкой означающего. Том Айерс указывает на то, что «унарная черта представляет собой <…> материальный субстрат означающего, Реальное не-значение настойчивости означающего» [14, с. 64], то есть она объединяет «пассивность буквы» (а мы знаем, что буква хотя и является формой возвращения вытесненного означающего, но сама находится в Реальном, за пределами символизации) и «реляционности символического порядка» [14, с. 66]; не зря Лакан, говоря об унарной черте, приводит пример охотника, делающего отметку о количестве убитых животных [28, с. 304-305], что также является важной отсылкой к психосоматической организации субъекта в его отношении к jouissance, о которой пишет Моник Лиарт [30, с. 9-16]. Означающее представляет и не может представить субъекта: «Seulement, le sujet qu’il représente n’est pas univoque. Il est représenté, sans doute, mais aussi il n’est pas représenté. A ce niveau, quelque chose reste caché en relation avec ce même signifiant» [23, с. 101]. Означающее маркирует лишь (не)возможность представленности субъекта, представленности чего-то, не могущего быть представленным, в субъекте; это обстоятельство также определяет необходимость артикуляции желания в означающем, но также невозможность ее полной артикуляции в нем [22, с. 329-330]. Означающее как раз и пытается заполнить пустоту, дыру значения [24, с. 268-269] субъекта, замещая эту пустоту своим присутствием, а субъект, чтобы не исчезнуть, цепляется за objet petit a, за то, что не поддается символизации (голос, взгляд, частичные объекты и пр.). Субъект замкнут между своим существованием в Реальном, в унарном означающем и существованием в Символическом, желанием Другого или бинарным означающим. Но формулировка об означающем, которое представляет субъекта сразу же, априори, с места в карьер, помещает субъекта вне репрезентации, превращая любое представление в отчуждение субъекта, или, другими словами, любая идеальная форма находится по ту сторону субъекта. А значит, нельзя согласиться с отождествлением отчуждения у Лакана с пониманием отчуждения у Маркса, которое осуществляет Славой Жижек, когда говорит о том, что у обоих мыслителей ценой вхождения в экономические отношения капитализма и/или символический порядок языка является отчуждение субъекта, его прибавочная деятельность по производству товаров и/или желаний, которая призвана заполнить «дыру», окупить факт «вхождения» [37, с. 171]. Дело в том, что у Маркса «вхождение» рабочего является историческим явлением (как и само существование рабочего и экономических отношений капитализма), а не существенной, внеисторической характеристикой языка; кроме того, «вхождение» рабочего является принудительным, но свободным – с правовой точки зрения – актом, ввиду частной собственности на средства производства – то есть, является результатом того, что субъект (рабочий) является ансамблем конкретно-исторических общественных отношений (субъект = общественные отношения), а не тем, что нуждается в представлении означающего, будучи по природе не представляемым (субъект ≠ общественные отношения), как о нем думает Лакан. Это отождествление будет иметь рациональный смысл только в случае рассмотрения конкретного субъекта, исключенного из конкретной т.н. «цепи означающих» ввиду своего социального, а не антропологического, психологического качеств. Но поскольку Лакан превращает тело в знак тела в «стадии зеркала» (как пишет Лефевр [29, с. 185]), а затем субъекта в parlêtre, говорящее бытие [28, с. 157-158], постольку любое социальное отношение удваивает, раздваивает, отчуждает субъекта. Отсюда онтологический раскол между всеобщностью и императивностью означающего и единичностью и произвольностью субъекта, ставшего «жертвой языка» («la victime de la parole, et qui s'appelle l'homme» - [22, с. 492]), чье сингулярное, единичное существование не поддается выражению в означающем, что приводит, в свою очередь, невротиков к вопрошанию о смысле жизни и смерти, о смысле означающего как такового (sur le fond de la question se pose le rapport de l'homme au signifiant comme tel, c'est-à-dire qu'il y a quelque chose qui est radicalement inassimilable au signifiant, c'est tout simplement son existence singulière – [26, с. 330]). Эта пропасть также очевидна в произведениях последователей Лакана – Жижека и отчасти Бодрийяра – видящих в потусторонности субъекта социальному путь, если и не спасения, но, во всяком случае, освобождения от иллюзий возможности и необходимости спасения. Однако, возвращаясь к первому «амфиболиту», нужно подытожить, что: 1) субъект находится вне означающего; 2) субъект отчужден в психо-соматической унарной черте, унарном означающем, а также в бинарном означающем Другого; 3) означающее не может определить сингулярное бытие субъекта; 4) субъект вытесняет бинарное означающее, конституируясь вместо Другого, и при этом, исчезает в нем, в знании, когда представляется для Другого в желании, требовании. Таким образом, субъект-ноль имеет свою прото-символическую возможность определенности через унарное означающее, которое представляет его другим означающим. Этот вывод крайне важен для прояснения процесса отрицания отрицания, который совершился с середины ХІХ в. к началу ХХ в: пустой, отчужденный рабочий как будто бы заполняется первыми пространствами бренда, но при этом нечто всегда остается за пределами, что проявляется в забастовках и революционных выступлениях, а это, в свою очередь, ведет к пространственно-психологическому переосмыслению, кодированию первоначальной отчужденности в отчужденность, по Лакану, символическую, отчужденность в означающем некоторой индивидуальной, неуместной, пустой, несимволизируемой черты. Важно отметить структурные различия между позициями Лакана и Маркса: 1) рабочий никогда не является просто пустым субъектом, он является результатом определенных общественных отношений, а не исключен из них; 2) именно принадлежность к рабочему классу является препоной для полного поглощения рабочего в пространствах бренда; 3) специфически-капиталистическое отчуждение рабочего переписывается, практикуется пространственно-психологическим комплексом в качестве проблемы соотношения индивидуальных особенностей рабочего и пространственных особенностей места работы, что, в свою очередь, доказывало возможность обретения себя при капитализме, а также, ненужности рабочего вопроса.


Лакан скрыл эффект означающего: создание пространства и субъекта. Ведь когда субъект говорит, он вписывает любой предмет в совокупность означающих в своей речи, образуя тем самым ментальное пространство, топологическое пространство. Таким образом, говоря о Фрейде, Лакан вписал его в свою концепцию, создал из Фрейда нового субъекта, а точнее себя создал в качестве последователя Фрейда, пытаясь избежать/скрыть эффекты означающего. Но это скрытие является характерной чертой психологизации, поскольку ее эффекты коренятся, как кажется на первый взгляд, глубоко в индивидуальном, интимном пространстве субъекта. Более того, концепция означающего скрывает свои собственные пространственно-психологические корни, объявляя конкретно-исторический, политический процесс переписывания субъекта-рабочего сущностной характеристикой языка. Означающее уничтожает социальное пространство, вписывая его социально-предметную определенность в определенное ментальное, топологическое пространство. Посему концепция означающего лучше всего показывает социально-исторический процесс создания пространств, скрывающих свою пространственность и превращения рабочего, что парадоксально, в элемент гегемонии капиталистической системы. В процессе психологизации капитал на уровне переписывания социально-предметной, политической определенности рабочего доказывает свою причастность к свободе, самореализации, революции, но прежде, переписывая все эти термины психологическими практиками.


Фрейд, по Лакану: открыл (découvert) значимость смещения означающего (le déplacement du signifiant détermine les sujets dans <…> leur destin) в судьбе человека [21, с. 28]; в понятии вытеснения доказал (démontrée) разлад между означающим и означаемым ввиду цензуры (cette sorte de discordance' entre le signifié et le signifiant, que détermine toute censure d'origine sociale) [21, с. 372]; именно Фрейду принадлежит открытие означающего как структуры интерсубъективных отношений (la découverte freudienne, dans la, structure de la relation intersubjective, au signifiant) [21, с. 491]; «бессознательное, по Фрейду, это цепь означающих» (l'inconscient, à partir de Freud, est une chaîne de signifiants), а понятие означающего соответствует «фрейдовскому тексту как опыту, который он открыл» [21, с. 799, 840]; «безусловно», заверяет нас Лакан, «Фрейд в «Толковании сновидений» начал (a déjà commencé) <…> нечто, о чем можно сказать как о логике бессознательного, или, другими словами, об означающих в бессознательном <…> (à nous dire que la logique de l'inconscient, autrement dit des signifiants dans l'inconscient)» [24, с. 319]; «означающее в действии называется бессознательным. Это было обозначено Фрейдом (Il est désigné comme tel par Freud)» [22, с. 106]; «положение субъекта на уровне бессознательного – и это Фрейд говорит, а не я (ce n'est pas moi, c'est Freud qui l'articule) – то есть то, что он не знает о чем он говорит, обязывает его обнаружить элементы означающих в речи» [25, с. 41] – этот фрагмент знаменует собой канун поглощения Фрейда лакановской мыслью; положение о том, что вытесняется только означающие Лакан находит в статье Фрейда «О бессознательном», восклицая: «Это есть у Фрейда! (C'est dans Freud!)» [25, с. 46]; «мы находим в артикуляциях Фрейда недвусмысленное указание» (nous trouvons dans les articulations de Freud l’indication sans ambiguïté de ce dont il s’agit) на диахронию означающих в методе ассоциаций [27, с. 54].

3 (означаемое)

В первом семинаре Лакан говорит, что в речи слово никогда не указывает только на сам акт своего произношения, но функционирует в качестве знака, отсылающего к означаемой вещи (la chose signifiée). Всякое слово произносится вслух с некоторым значением, и в этом проявляется «существенное различие между означающим и означаемым» (la distinction essentielle du signifiant et du signifié) [2, с. 439], потому что кажется, будто значение, приписываемое материальному означающему, связано с ним необходимым образом. На самом же деле эта связь всегда носит относительный характер. Любая речь конституируется вокруг ошибки, «обманки», которая «является струкутрообразующей для человеческого языка; в некотором смысле именно на этих обманках основана любая проверка какой-либо истины» (Ce leurre est un leurre structural du langage humain; c'est en un sens sur ce leurre qu'est fondée toute vérification d'une vérité quelconque) [Там же, с. 411]. Означаемое производится из означающего в симптоме [5, с. 213-16]. Оно представляет собой продукт «преломления желания при прохождении через означающее» (la réfraction du désir par son passage par le signifiant). Означаемое как симптом буквально заслоняет собой присутствие означающего [3, с. 465-66]. Следовательно, всякий акт наделения смыслом, означивания, симптоматичен, т.е. должен прочитываться как проявление клинической структуры субъекта. Значение (la signification) принадлежит порядку воображаемого, поскольку оно всегда «жестко привязано … к тому, что вас интересует» (elle est strictement liée comme on dit à ce qui vous intéresse) и составляет, таким образом, основу субъективности, сообщающую «маленькое личностное значение» (petite signification personnelle) означающему [5, с. 99]. При этом, однако, означающее не перестает выполнять по отношению к означаемому генеративную, созидательную функцию, являясь «плугом, прокладывающим в реальном борозды означаемого, буквально вызывая его, словно заклятием, к жизни, порождая его, распоряжаясь им» (en tant que ce sont celles par où le soc du signifiant creuse dans le réel le signifié, littéralement l'évoque, le fait surgir, le manie, l'engendre) [3, с. 30-31]. Продукт означивания всегда принадлежит Другому [Там же, с. 446], но выступает при этом в качестве «фантазматического продукта субъекта» (production fantasmatique du sujet) [Там же, с. 392]. Для прояснения этой диалектики, в четвертом семинаре Лакан прибегает к метафоре зеркала. Так, «полезная площадь означающего» (surface efficace du signifiant) представляет собой нечто, в чем отражается «последнее слово означаемого» (le dernier mot du signifié). Означаемое «принимает» (sont pris) некоторые элементы означающего, которые впоследствии в инвертированной форме возвращает ему [4, с. 33-35]. Критикуя сосюровскую модель семиотики, Лакан настаивает на том, что «подводным камнем… является вера, будто означаемое является вещью, объектом; означаемое – это нечто совершенно иное» (e piège… c'est de croire que le signifié c'est les choses, les objets, le signifié c'est tout à fait autre chose) [5, с. 60-61]. Т.е., какого бы то ни было «соответствия между означающим и означаемым» (une certaine corrélation entre les deux… le signifiant et le signifié) [Там же, с. 214] не существует, точнее – оно является иллюзией, фантазмом. Таким образом, если для Соссюра связь означаемого с означающим является своего рода культурной константой, то Лакан психологизирует эту связь, предполагая, тем самым, что процесс означивания является результатом личной работы субъекта и тесно связан с его индивидуальной историей [3, с. 465]. Следовательно, означаемое это «маленький, индивидуальный смысл человеческого существования», субстанция его личностности. Однако, в то же время, функция означаемого – скрытие означающего. Это очевидно, в том числе и на примере оптической модели (в которой объект скрывает собой взгляд) [1, с. 134]. Т.е. сама возможность производства субъектом означаемого уже включена в предел, задаваемый означающим. Она определяются означающим, сыгравшим в его жизни решающую роль – отцовским означающим. Таким образом: производство означающих субъективно (т.е. происходит на стороне субъекта) и произвольно – но при этом – Сама форма «произвольности» предположена означающим, т.е., в конечном счете, в производстве означаемых нет ничего произвольного. Отец (отцовское означающее) раз и навсегда определяет возможность субъекта производить означаемые. Можно сказать, что означающее монопространственно – оно задается пространством семьи. Из него же, то есть из этого в свернутом виде представленного пространства, разворачивается все многообразие «иных», воображаемых пространств. Таким образом, у Лакана получается, что из ядра буржуазной семьи разворачивается все множество буржуазных общественных отношений, а не наоборот – буржуазная семья является продуктом, сгущенной, концентрированной версией капиталистического общества в целом. Поэтому понятие означаемого по Лакану совмещает в себе множественность и единичность. Точнее сказать: за иллюзорной множественностью/конкретностью/особенностью (означаемого) скрывается единичность/абстрактность/всеобщность (означающего). Отношения в семье (в эдипальной триаде) обуславливают отношения к любым другим означающим. Согласно этой логике, производство субъектом означаемых может быть полностью определено на уровне означающего, которое уже включает в себя сборку субъект-объект, субъект-означаемое. Производство субъектом представлений о пространстве, значений (означаемых), может быть полностью определено структурой самого этого пространства (означающим). Степень произвольности производимого субъектом означаемого полностью определяется фаллосом как означающим отношения одного означаемого к другому (или «означающеим связи человека с означаемым» (le signifiant par excellence du rapport de l'homme au signifié) [3, с. 406]. Означивание у Лакана связано с производством воображаемого объекта, означаемого – процессом, в котором теряется всякая социально-пространственная обусловленность значения. Благодаря зеркалу, согласно Лефевру, тело превращается в собственный знак, на место реального пространства становится его идеальная репрезентация, присваиваемая субъектом в виде образа [6, c. 185]. Иными словами, пространство скрывается за репрезентацией, а понятие означаемое, в свою очередь, выступает уже в качестве скрытия скрытия, т.е. скрытия отчуждения, которое само является не абсолютным (как полагает Лакан), но конкретно-историческим и социально-пространственно обусловленным. Иными словами, это на абсолютная пустота субъекта, но скорее его социальная «опустошенность». Понятие метахоры, в отличии от означивания, включает в себя не только абстрактно-логический процесс производства значения, но и конкретно-исторический контекст этого процесса, и тем самым – вскрывает политическую, классовую подоплеку появления и использования самого понятия «означаемое». Для анализа пространственной практики это значит следующее: согласно логике, предполагаемой лакановским понятием означаемого, пространство (например, кинотеатра) структурировано как язык, т.е. его структура может быть в любой момент эксплицирована и репрезентирована в означающем. Такое положение автоматически предполагает рассмотрение всех возможных «нерепрезентативных» социальных практик проживания этого пространства в качестве индивидуальных симптомов (например, перверсии), скрывающих за собой не определенную социально-классовую обусловленность, но пустоту, абсолютную возможность субъекта с одной стороны, и материального означающего – с другой. Иными словами, в понятии означаемого Лакан приравнивает непроговариваемое/непроговоренное к личностному/индивидуальному, которое, в свою очередь, скрывает собой абстракцию символического порядка. Тем самым он индивидуализирует любою форму пространственной практики, которая не является репрезентативной, то есть направленной в какой-то мере на саму себя, производящей собственную репрезентацию в означающем. Такая теоретическая диспозиция сама является, на наш взгляд, симптоматичной, т.е. обусловленной историческим развитием техник производства социальных пространств в капиталистическом обществе начала ХХ-го века. Психологизация и индивидуализация социальных практик рабочих были основными дисциплинарными тактиками капитализма, направленными, в первую очередь, на локальное разрешение или сглаживание классовых противоречий. Кинотеатры, с начала своего существования не только не сглаживавшие, но часто даже делавшие более очевидной классовую разобщенность социума (см. пункт 3), долгое время были «опасным местом», представлявшим угрозу для биополитической гегемонии буржуазии. Поэтому их необходимость их реструктурации и нормализации была насущной потребностью капитализма. Следствием этой нормализации стало буквальное вытеснение рабочих практик проживания кинематографического пространства и одновременно – их переозначивание, выхолащивание из них «рабочести», классового содержания.

4

Ценность лакановской концепции означающего заключается в обнаружении этих общих процессу психологизации принципов. К тому же, поскольку в означающем субъект вечно отчужден, но при этом по необходимости должен себя представить в нем, то обретение истины о собственном желании в означающем потенциально незавершимо, что делает психоанализ бесконечно воспроизводимой саму себя дисциплиной. Нужно также учесть, что понятие означающего лежит в центре лакановского учения, определяя его субъекта (желание аналитика, речь анализанда), объекта (бессознательное как цепь означающих) и метод (свободная ассоциация или цепь означающих).

В корпусе фрагментов, содержащих понятие означающего, мною был проведен поиск слова “enfant” («ребенок») для того, чтобы прояснить для себя и вас связь между двумя понятиями и необходимость места пространственной генеалогии - детскую. Итак, ребенок в отношении к означающему появляется в разных контекстах: 1) именно в детском возрасте образуется комбинаторика фонем, отсылающих к матери и предметам, служащая условием для дальнейшей организации означающего в речи субъекта [16, c. 222]; 2) крики и плач ребенка символизируются ретроспективно матерью, которая вписывает поведение ребенка в порядок означающих, превращая эти крики в требования; 3) появление и уход матери, а также игры, так или иначе связанные с прятками [16, с. 220], служат первичной моделью символического как присутствующего отсутствия и отсутствующего присутствия; 4) к требованию ребенка [16, с. 86], связанному с удовлетворением его потребностей присоединяется требование любви со стороны матери как следствие обнаружения особого желания матери по отношению к ребенку (ребенок как воображаемый фаллос [16, с. 285]); с требованием также связан период детских вопросов [16, с. 87]; 5) использование фонем для обозначения целых классов предметов служит основой для классификации означающих (например, «гав-гав» для собак (зародыш метонимии), «гав-гав» для кошек (зародыш метафоры) [19, с. 174]; или лошадь в случае Маленького Ганса как основа для упорядочивания им реальности [18, с. 331]); 6) ребенок первоначально служит объектом обмена между матерью и отцом, втягивающими его в диалектику желания (нехватка и жажда признания [19, с. 501-502)); 7] лишение матери [16, с. 185] и связанное с ним принятие или непринятие кастрации, а также функционирование отцовской метафоры [16, с. 180] является основой для полноценного вхождения субъекта в символический порядок [18, с. 171-172] благодаря выходу из воображаемой триады: мать-воображаемый фаллос-ребенок. Как становится ясно из этого беглого обзора, Лакан последовательно подчиняет онтогенез субъекта означающему, делая историю субъекта результатом воздействия означающих на него и его речь. Однако во втором амфиболите означающего я покажу, что Лакан все-таки признает ситуацию до означающего, но только в очень ограниченном смысле – до самого понятия означающего существовало понятие Фрейда представление-представитель. Эта лазейка крайне важна для того, чтобы показать, как в процессе социально-пространственной трансформации капитализма изменялись практики и пространства детства, чтобы затем обрести свое остекленевшее и формализованное бытие в мысли Лакана.

2) Второй амфиболит означающего: (анти)историзм (понятия) означающего. Часть первая. Vorstellungsrepräsentanz Фрейда vs. significant Лакана.

Краткая формулировка этого амфиболита такова: история означающего невозможна, поскольку оно возникает из ничего (ex nihilo), но с другой стороны, само понятие означающего происходит из понятия Vorstellungsrepräsentanz Зигмунда Фрейда, имея, тем самым, внутритеоретическую и логическую историчность. По Лакаку, отец является источником, инстанцией означающего как такового, он творит из ничего («qui crée avec rien» - [16, c. 257-258]), вмешиваясь в диаду ребенок-мать, он отрывает ребенка от желания быть воображаемым фаллосом для матери, а мать узнает, кто на самом деле владеет фаллосом. Отцовское означающее создает метафору – вместо материнских объектов субъект замещает их отцовскими, вместо молока, груди сперма и пенис; объекты превращаются в означающие («les objets sont <…> signifiantisés» - [16, c. 253]). Сравнивая появление означающего с ветхозаветным «Вначале было слово» Лакан указывает на то, что история начинается только с появления означающего, до означающего не было истории, поскольку само говорение о прошлом предполагает использование означающего, а значит, прошлое является эффектом означающего. Так, скажем, потребности ребенка мать подвергает деформации, фильтрации и моделированию в структуре означающего («mais qui les morcelle, les filtre, les modèle aux défilés de la structure du signifiant» - [15, c. 618-619]), превращая их для ребенка в требования. Таким образом, биологические потребности включаются в структуру означающих с самого рождения ребенка, совершая, тем самым, фундаментальную трансформацию в его существе, то есть происходит «чистое и простое введение инструмента означающего в цепь природных вещей» («comme la pure et simple introduction de l'instrument signifiant dans la chaîne des choses naturelles» - [18, c. 205]). Человек застигнут проблемами означающего как такового, а само «означающее введено в реальное самим существованием означающего» («que le signifiant est introduit dans le réel par son existence même de signifiant» – [18, c. 240]). Более того, первичная символизация субъекта в простом означающем «le trait unaire», единственной черте, отметке означающего появляется из ничего: вначале было слово – вначале была «le trait unaire» вторит Лакан [17, c. 29]. Исходя из этих положений Жижек, впрочем, как и Бодрийяр (но последний это объясняет потребностью найти всему референт), отвергает любую возможность исторической контекстуализации явления и на этой основе критики идеологии, ведь такой экскурс, по мнению Жижека, предполагает трансцендентальный взгляд на объект, а также означающее, а значит, в любом случае, возвращает познающего к ему самому, к воспроизводству фантазма о полном и непротиворечивом Другом и присутствии означающего для субъекта (что невозможно!). Истории нет, а есть лишь патологически-индивидуалистическая интерпретация, воспроизводящая один и тот же топологический паттерн, но откуда тогда возникли сами понятия, используемые Жижеком-Лаканом? Вот в чем вопрос. Маркс говорил, что для идеалистов знаки действительности являются самой действительностью, и что нужно от идеологии переходить к критике действительных отношений, которые выражаются в ней. Жижек идет обратным путем, указывая на всеобщность и императивность идеологии, и отсутствие всякой подлежащей действительности. Отсутствие пространственной критики современного общества приводит к тому, что само существование и воспроизводство современного общества выносится за скобки самого общества, по ту сторону общества, истории, практики, а значит, таким образом, воспроизводится натурализирующий дискурс капитализма, товарный фетишизм. Но, ex nihilo… nihil fit! Порой Лакан все же делает весьма «исторические» заметки об означающем. Скажем, машина, которая, по Лакану, имеет строго фаллические коннотации (лошадиные силы, энергия, власть), но при этом означается в качестве женщины, партнера, «друга человека» [19, 218-219], обретая соблазнительный внешний вид и пр. Вряд ли можно объяснить эту амбивалентность означающего «машина» не прибегнув при этом к истории брендизации этого товара у Генри Форда и пр. Есть еще не менее интересные случаи такой историзации означающего, к которым нужно будет вернуться после экспликации главных антиномий означающего у Лакана (например, мир психотика, в котором у каждой вещи есть свое означающее, сравнивается с афишами, которыми обклеены городские улицы [16, с. 481]). Сейчас обратим внимание на внутритеоретическую историзацию понятия означающего, которую предпринимает Лакан, сравнивая его с фрейдовским понятием Vorstellungsrepräsentanz. Так, он пишет, что это понятие, которое он переводит как «представитель представления» («représentant de la représentation»), эквивалентно понятию и термину означающее («strictement équivalent à la notion et au terme de signifiant» - [6, 56]. Лакан отмечает, что, по Фрейду, между восприятием и сознанием находится принцип удовольствия, который создает представитель (аффект, слово, которые структурированы сгущением и смещением; по Лакану, метонимией и метафорой) для представления бессознательного [20, 101], «будучи местом под которым представляется существование поля Вещи» («de cette place centrale sous laquelle d'abord se présente pour nous comme tel le champ de la Chose» - [20, 179-180]). Таким образом, представитель представления перенаправляет любую потребность в социально приемлемую деятельность посредством принципа удовольствия [20, 208-209]. Далее, Лакан осмысляет Vorstellungsrepräsentanz как бинарное означающее, означающее Другого, в котором исчезает субъект. Однако Фрейд имел в виду нечто иное, когда употреблял этот термин [28, c. 19; 7, c. 73-74]. Он говорит, прежде всего, о психической репрезентации (Repräsentanz) влечения (Triebrepräsentanz). Если последняя не выражается в сознании (в форме слов и аффектов - Vorstellungs), то она становится первичным вытеснением, симптомом [6, c. 2980-2981]. По Фрейду, можно говорить только о репрезентации влечения в бессознательном [6, c. 3001], то есть само влечение всегда выступает в представленном виде, как объект, помещенный, переведенный в представителя, ожидающий своей разрядки в представлениях [6, c. 3010]; психические представления влечения имеют заряд, которому необходимо найти соответствующую разрядку для того, чтобы существовала нормальная, уравновешенная психика, гомеостаз – принцип удовольствия [6, c. 4404]. Таким образом, Vorstellungsrepräsentanz это психический представитель влечения в терминах заряда влечения (Repräsentanz) и разрядки влечения в представителях (Vorstellungs). Vorstellungsrepräsentanz это представление-представитель влечения, а не представитель (S2 – цепь означающих, порядок знания, Другой) представления (S1 – trait unaire, первичное означающее) субъекта (S0/а). То есть, если для Фрейда Vorstellungsrepräsentanz обозначает процесс репрезентации влечения в психическом аппарате, то Лакан осмысляет этот термин в качестве представления субъекта другому означающему, поскольку он (термин) и есть это бинарное означающее, приводящее к разделению, отчуждению субъекта. Вопрос, занимающий Фрейда, касается формы репрезентации нерепрезентируемого (влечения, количества энергии эндосоматического возбуждения), а Лакан обращает внимание на введение означающего в жизнь субъекта, на эффекты означающего, в котором субъект обретает и теряет собственную представленность. Другими словами, Фрейд озабочен переводом биологического в психическое, а Лакан господством психического над биологическим, коренной трансформацией последнего под влиянием означающего. Впрочем, нельзя не отметить зародыш такого воззрения у Фрейда: ведь репрезентация влечения это единственная форма существования влечения для человека, но при этом все же у Фрейда существует эта позитивистски-биологическая реальность влечения. И Фрейд, и Лакан согласны в том, что репрезентация замещает собой предмет, служа его единственной формой существования для человека, но термин Vorstellungsrepräsentanz имеет определенное (на)значение для Фрейда и в определенный период его творчества, посему, по иронии истории, Лакан попался на уловку собственной интерпретации этого термина как представителя представления, сместив собственно фрейдовское понимание, изменив его до неузнаваемости. Это вполне логично, поскольку предмета представления не существует без представителя предмета, а значит, фрейдовский концепт (предмет представления) замещается, представляется лакановским концептом (представление предмета). Однако попытка стереть первоначальный след Фрейда оказывается неудачной, что также проливает не самый приятный свет на невозможность истории означающего. «Означающее» не предсуществовало в концепции Фрейда, но появилось на свет из существенной переработки, смещения фрейдовского учения, то есть, в результате истории, насилия истории, насилия как «повивальной бабки истории» (Маркс). Фрейд не зря отмечает, что эго сначала переживает влечения, а затем научается их контролировать, вписывая их в определенный логический контекст, представитель влечения [6, c. 4686], что является лишним доказательством существования состояния «до означающего». Лакан же указывает на (топо)логическое существование «до означающего», которое является следствием невозможности представить субъекта в бесконечной метонимии его желания, в движении от означающего к означающему. Поэтому «до означающего» это ретроспективный эффект означающего у Лакана, а Фрейд подразумевает под ним перевод энергии влечения в представление-представитель влечения. По Лакану, представление замещает собой предмет представления, а значит, выход к пространству невозможен, впрочем, как и к фрейдовскому значению Vorstellungsrepräsentanz, делая их жертвами представления. Но, по сути и фрейдовское значение, а значит, и фрейдовское подразумевание о том, что есть нечто за пределами представления, что не может быть полностью поглощено («эго находится на стороне разума, а Ид полно ненасытных страстей» [6, c. 4686]), вытеснено последним является существенным пунктом для критики лакановского подхода, не подразумевающего выход за пределы «логики означающего». Если Фрейд подразумевает существование влечения за представлением-представителем, то для Лакана представление представителя является лишь замещением отсутствия возможности представить субъекта. Но сама эта концепция идеального все-таки оставляет лазейку невозможности, асоциальности субъекта, но Фрейд отмечает эту асоциальность в начале – в качестве научной, то есть, биологической основы психоанализа – то Лакан приходит к ней в конце – указывая на парадоксальность представления в психоанализе, раскручивая языковую основу психоаналитического лечения до выявления ее гносеологических постулатов. Вот эта амфиболичность понятия означающего дает повод к собственной пространственной генеалогии, если представлять означающее в качестве некоторой породы, в которой слились разные историко-пространственные силы. А поскольку вопрос о воздействии означающего на историю субъекта касается детского возраста и так называемого Эдипова комплекса, то пространственная генеалогия детства является необходимой.

6

Что такое топи означающего? Куда уведет нас понятие означающего? На предыдущих семинарах была высказана мысль о том, что это понятие явилось концентрированным и превращенным выражением определенной общественной практики: переписывания субъекта и пространства, а также их истории для дальнейшей дискурсивно-научной индивидуализации и управления посредством свободы. Что это значит? Это значит, что капиталистический кризис воспроизводства жизни рабочего привел к масштабной социально-пространственной трансформации общественных отношений, начиная со второй половины ХІХ в., целью которой было подтягивание рабочего до жизненного уровня, до респектабельности, до «образа жизни» буржуа, как пишет Ленин. Это фундаментальное смещение классово-политического контекста сначала в форме морального-эстетического-медицинского комплекса (далее – МЭМ-комплекса), а затем, в форме дискурсивно-научной легитимации гегемонии буржуазии и выразился, в конечном итоге, в понятии означающего. Скрытость в пространстве тайны производства прибавочной стоимости, а также скрытность самого пространства некоторыми особыми социальными пространствами (например, универмаг, зоопарк, кинотеатр, или же специфическими пространственными технологиями – освещением [*1], зеркалами [*2]), производящими в итоге сухой остаток эффекта, знака, отношения – все эти свойства до сих пор основательно не раскопанной, а подчас неизвестной, «тихой» истории утверждения глобальной политической гегемонии буржуа слились в беспространственной и запутанной, многослойной, похожей на геологическую породу амфиболита, концепции лакановского означающего. Иными словами, неосторожное применение этого понятия воспроизводит дискурс, редуцирующий субъекта к речи, а социальное пространство к пространству в формате его речевого выражения (по крайней мере, такой фокус остается в пределах первого семестра этого года семинара!).

Понятие амфиболита означающего подразумевает метафору: свойства амфиболита как геологической породы, созданной в результате сложных химических, физических процессов переносятся на свойства понятия означающего, то есть понятие означающее понимается не в качестве данности, но в форме некоторого историко-пространственного явления. Исследование лакановского понятия означающего как серии амфиболитов означающего подразумевает не только констатацию их особой структуры и функции В докладе «Психологизация и означающее» [*4] я показал, что понятие означающего Лакан буквально находит у Фрейда – конечно, не признавая того теоретического насилия, которое этому предшествовало, что свойственно психологизации – но, кроме этого, Лакан непосредственно заимствует его у лингвистической теории Фердинанда де Соссюра. Соссюр разработал синхроническую структуру языка, выделив в ней две стороны: означаемое и означающее. Вопреки номенклатурному пониманию языка как совокупности слов, обозначающих вещи, языка как совокупности названий вещей, или как пишет Лакан, «наклеек на вещи» [19, c. 280-281], Соссюр показал, что в языке происходит объединение означаемого, то есть понятия, идеи предмета с его акустическим образом. Такое различение обосновывается тем, что в разных языках существуют разные акустические образы, отсылающие к одному и тому же понятию. Единство означающего и означаемого производит знак, а система знаков и является языком. Важность этого высказывания трудно переоценить, поскольку, например, в той интеллектуальной традиции, к которой принадлежал Соссюр, высказывалась мысль, в том числе его парижским ментором Мишелем Бреалем, о том, что язык не является системой, но совокупностью слов, отсылающих к разным языковым культурам, заимствованиям и пр. [sanders, 35] Соссюр противопоставил господству диахронического, этимологического, сравнительного подходов к языку, синхронический, структурный подход. Означающее относится к означаемому как две стороны бумаги, писал Соссюр. Но при этом означающее произвольно по отношению к означаемому [3, c. 101], поскольку нет необходимой связи акустического образа с понятием, но при этом, когда эта связь устанавливается в социальном коллективе, то индивид уже не имеет свободы выдумывать другой акустический образ [3, c. 104]. В историческом разрезе означающее и означаемое скользят по отношению к друг другу: означающее может измениться, но при этом означаемое останется неизменным, и наоборот, возможно также изменение их обоих. На этом основании Соссюр заключает, что в языке нет ничего, кроме различий [3, c. 152-153]. Лакан переосмысляет означающее в качестве того, что представляет субъекта другому означающему, а не акустический образ понятия предмета, а означаемое является воображаемым эффектом значения означающих. Скольжение между ними задает невозможность стабильного значения, а моменты скрепления, застежки означаемого с означающим является фантазматической деятельностью субъекта. В сновидении, как отмечает Лакан, применяя концепцию соссюровского означающего, происходит перестановка, скольжение означаемого под означающим [12, c. 511]. Здесь можно увидеть тот же жест, который осуществил Лакан по отношению к Фрейду буквально в одном предложении. Лакановское понимание означающего оказывается имплицитно содержится у Фрейда и Соссюра. По мысли Соссюра без означающего речь становится бессмысленной, а без означаемого беспредметной. Но при этом, связь означаемого и означающего произвольна, но на уровне использования языка в определенном коллективе она необходима. В определенной степени эта концепция похожа на гегелевское понимание идеального, в котором вся действительность является опредмеченным понятием абсолютного духа, а звук является одним из первых свидетелей духовной жизни в грубой материальности природы. Так и у Соссюра, акустический образ является выражением понятия предмета. В его лингвистической теории есть две характеристики: психологическая и социальная. Лакан идет дальше, показывая, что означающее не имеет никакого отношения к понятию, поскольку оно представляет субъекта, а значит, любое понятие предмета уже включено в цепь означающих, в законы метафоры и метонимии. Это движение от понятия к субъекту в понимании означающего выражает определенное социально-пространственное смещение, к которому можно будет ближе подобраться, если показать, как Лакан понимал отношения знака к означающему. Именно в этом контексте можно будет обнаружить след, ведущий к социально-пространственной генеалогии понятия Лакана. Лакан понимает под знаком выражение обыденного, причинно-следственного отношения, отношения представления и индекса: «нет дыма без огня» является ярчайшим примером знака, который приводится Лаканом несколько раз. Знак представляет собой отношения объекта к другому объекту, формируя тем самым объективное знание, не опосредованное субъектом. Другим примером знака является след человеческой ступни, который находит Робинзон Крузо на необитаемом острове [15, c. 343]. Этот след отсылает к существованию другого человека (Пятницы). Означающее, по Лакану, возникает тогда, когда субъект стирает след, делает отметку на месте следа, или зарубки на дереве; последние призваны представлять собой дни, прожитые на острове, или количество убитой дичи. Таким образом, субъект это след, маркирующий отсутствие первоначального события присутствием означающего этого события – отметкой, зарубкой, следом следа. Если означающее это смерть вещи и возвращение ее для субъекта в форме представления другим означающим, то знак представляет собой вещь без субъекта. Отсюда, если есть означающее, то нет репрезентируемого им предмета (только след следа Пятница, но след Пятницы стерт), а если до сих пор существует предмет, то нет означающего, есть только знак, который отсылает к предмету (след отсылает к Пятнице). След следа представляет субъекта другим означающим (например, нежелание Крузо видеть других людей, или наоборот, желание запомнить то место – ведь оно может исчезнуть из-за дождя, ветра, собственной неосторожности – в котором он встретил след другого человека или т.п.). Означающее, таким образом, амбивалентно и двусмысленно, вопреки простоте и однозначности знака. Означающее отсылает к представленности субъекта другим означающим, отношению к Другому и пр. Двусмысленность здесь явлена в присутствии адресанта и адресата, в наличии двух говорящих субъектов. Таким образом, уничтожая знак, субъект создает означающее, увековечивая свое существование в этом означающем, подобно тому, как нежелание о чем-то говорить (non-dit) само уже что-то говорит, становится означающим [16, c. 91], отрицание уже всегда является утверждением в измерении символического. То есть Лакан отвергает возможность представления в означающем предмета, поскольку означающее показывает лишь отношение субъекта к другим означающим и Другому, а не является «чистым и простым отражением, чистым и простым продуктом межчеловеческих отношений» (un pur et simple reflet, un pur et simple produit de ce qu'on appelle en l'occasion les relations inter-humaines – [16, c. 317]). Если гегелевский идеализм предполагал наличие идеального в самом предмете, рвущееся наружу для обретения абсолютно духовного существования в понятии, то лакановский идеализм заключается в том, что предмет и идеальная форма всегда находятся по разные стороны баррикад, то есть если есть предмет, то нет идеальной формы (только как язык, а не как деятельность), а если есть идеальная форма, то нет предмета, предмет становится частью идеальной формы (след следа) и в тоже время выходит за пределы ее (следа не существует, первоначальное событие вытеснено (невроз) или исключено (в форклюзии психоза) или отрицаемо (в перверсии)); хотя в тоже время нельзя не отметить тот факт, что по иронии судьбы идеальная форма как раз и заключается в том, что с одной стороны, существует форма деятельности без предмета (потенциально, как план, идея), а с другой стороны, предмет без формы деятельности (как воплощенная совокупность общественных отношений, как пространство, которое нужно распредметить, то есть, представить в форме деятельности); по сути, у Лакана существует все это, но кроме практически-предметного преобразования внешнего мира и социальных отношений; заключив идеальное в форму языка, ничего не остается делать, как постулировать невозможность репрезентации, невозможность субъекта. Любопытно, что Лакан отождествляет логику означающего с логикой товара в «Капитале» Маркса. Еще задолго до Бодрийяра и Жижека Лакан пытается показать структурную гомологичность эквивалентности потребительных стоимостей товара и означаемых меновой стоимости и означающему, соответственно. Передача, перенос смысла (transfert de sens) не удается при движении от одного означаемого к другому, а значит, требуется означающее, которое будет контролировать циркуляцию означаемых, их «обмениваемость» [17, c. 421]. Лакан замечает, что поскольку метонимия как закон означающего является цепью означающих, в которой смысл редуцируется, в которой не рождаются новые значения («100 парусов» вместо «100 кораблей», часть вместо целого), то именно такая редукция гомологична обмену товаров, в котором один товар должен представлять собой меновую стоимость, «отказавшись от значительной части его смысла» (l'abandon d'une partie très importante de leur sens – [15, c. 81]), отказавшись от потребительной стоимости, «одежда может стать означающим стоимости ткани» (que le vêtement peut devenir le signifiant de la valeur de la toile – [15, c. 81]). И, наконец, в шестом семинаре, отношения означающих, отношения стоимостей вписываются Лаканом в диалектику означающего (les rapports signifiants, les rapports de valeurs <...> vient s'inscrire à l'intérieur de cette dialectique signifiante – [16, c. 324]). Итак, Лакан подчиняет своим пониманием означающего теории сразу трех мыслителей – Фрейда, Соссюра и Маркса. Эти теории вписываются в прокрустово ложе понятия означающего. Симптоматично, что Жан Бодрийар и Жижек в своем творчестве используют лакановское понятие означающего не только для анализа товара (Бодрийар), но и для концептуализации бренда (Жижек и Бодрийар). Этих замечаний и непосредственных указаний Лакана достаточно для того, чтобы предположить общее место археологических «раскопок» созидательно-исторической, ретроактивной функции означающего в тех трансформациях, которые претерпел товар во второй половине ХІХ в. Именно тогда впервые была обобществлена практика смещения дескриптивного, номенклатурного названия товаров в сторону произвольного, метафорического языка торговых марок. Впоследствии, этот процесс привел к психологизации всего процесса и полному отрыву имени, названия товара от его предметно-понятийной формы, а также к акцентированию того эффекту, который он оказывает на потребителя. То есть, другими словами, нужно будет показать в третьем пункте социально-пространственную основу перехода от соссюровского понимания означающего к лакановскому.

8

три функции, три характеристики лакановского понятия означающего: 1) перформативность: в самом определении означающего заключается отчужденность субъекта, или, что то же самое, субъект может существовать только в попытке выражения посредством означающего [*1]; 2) созидательно-историческая функция: субъект не только представляется в означающем, полностью в нем представится, но еще и представляет собственную историю как историю влияния означающего на его речь, то есть, как ту самую унарную черту, без которой невозможен индивидуальный субъект [*2]; 3) кризисная функция, о которой речь пойдет на сегодняшнем семинаре – вполне согласное с общей логикой лакановского понимания означающего представление о том, что означающее не имеет определенного значения, смысла, истины в себе. Это значит, «трансцендентальное место» означающего, то есть, Другой, не завершен. Поэтому субъект как то, что не может быть представлено в означающем и представляет то самое означающее собственной не-представляемости в Другом, разрывая Другого, внося в его содержание Реальное, объединяя означающее и влечение в одно целое. Таким образом, кризисная функция означающего определяет невозможность означающего, а точнее, введение в порядок означающих, то есть, в Другого, означающего его невозможности, что и является актом, учреждающим свободу субъекта, траверсирующего фантазм. Вопрос, которым я задавался по ходу исследования этих функций, был следующий: чем вызвано обращение Жака Лакана к означающему? Не оставил ли Лакан следы не-психоаналитической обусловленности собственной мысли, ведь совершенно ясна необходимость обращения к означающему в контексте психоанализа, по его мысли – это и предмет, и метод, и объект, и субъект психоанализа? Не выводит ли Лакан собственную мысль за пределы психоаналитического кругозора? Как мне кажется, можно предварительно наметить определенные ответы на эти вопросы. Лакан переписывает концепции Зигмунда Фрейда, Фердинанда де Соссюра, Карла Маркса, указывая на то, что его понимание означающего или уже находится в их концепциях (как в случае с Фрейдом и Соссюром), или же определяет их (в случае с Марксом). Это переписывание вполне соответствует созидательно-исторической функции означающего, в которой последовательно и ретроактивно представляется история субъекта, а также отношение к предмету, знаку. Таким образом, Лакан переписывает предмет исследования, а затем, показывает, что этого переписывания не происходило. Точнее, что это переписывание и есть способ выражения предмета, что и будет показано в кризисной функции: показать невозможность такого переписывания благодаря обращению к переписыванию, то есть, оставаясь на уровне означающего особым образом. Теоретическая стратегия Лакана базируется на двух допущениях: во-первых, отстраненности субъекта от формы собственного выражения, то есть, некоторой пустоты субъекта, а во-вторых, необходимости эту пустоту переписать, переопределить. Но, как и почему возникает такая теоретическая стратегия? Что касается Лакана, то он отрицает всякую связь психоанализа с капиталистическими структурами, а также с психологией, понимаемой им как идеологический механизм адаптации индивида к этим структурам. Стало быть, как и означающее, психоанализ мыслится как то, что возникло ex nihilo, самопроизвольно, в процессе обнаружения особого предмета, разработки и передачи научного метода. Но само именование капитализма, закона стоимости, детства, Фрейда как мыслящего посредством означающего, - все это выводит лакановскую мысль за скромно очерченные границы психоаналитического предмета и метода. И если Жак Деррида критиковал психоаналитиков за то, что они отказываются именовать пространства насилия, то к этому можно добавить то, что психоанализ в лице Лакана именует некоторые внешние по отношению к его предмету, пространства, но это именование маркирует или негативную связь с этим внешним (например, как в случае с капитализмом), или же помещает это внешнее в поле психоанализа (как в случае Маркса). Так, скажем, в понятии означающего, по мысли Лакана, подразумевается сосуществование мысли Фрейда и его собственной мысли, точнее, скрывается тот факт, что это удвоение вообще имеет место, поскольку как пишет Лакан, у Фрейда уже есть означающее. Вот эта раздвоенность самого понятия означающего скрывается или же отрицается в случае замещения (когда психология мыслится через понятия психоанализа, или же когда меновая стоимость мыслится через означающее). Таким образом, предшествующее движение, предшествующий предмет угасает в понятии означающего, то есть, в нем угасает его процессуальность, проявляющаяся в его насильственности по отношению к этому процессу, к этому предмету. Раздвоенность понятия означающего, в плане присутствия в означающем другого понятия (например, стоимости) скрывается предметно (означающее уже существовало у Фрейда, и уже подчиняло стоимостные отношения у Маркса) и темпорально (до означающего ничего не существовало). Это раздвоение именуется негативно, как и в случае капитализма, лишь для того, чтобы показать исходное единство понятия и функций означающего. То есть, скрытие в понятии означающего происходит, но при этом предмет скрытия, негативно именуясь, проявляется в переписанном виде, в означающем. Это обстоятельство, с одной стороны, указывает на то, что функционирование понятия означающего определено особенным отношением к пространству, а с другой, позволяет осуществлять пространственную генеалогию по отношению к тем понятиям (например, взгляд) и «предметам» (например, зеркало), которые скрываются и переписываются Лаканом в форме означающих или в форме иллюстрации понятия означающего, а также к самой форме этого скрытия и переписывания. В этом смысле Лакан бесконечно далек и близок рауманализу.


в понятии означающего всегда находятся два понятия, собственно означающее, а также любое понятие других теорий, которое вписывается, замещается означающим впоследствии. На уровне внутритеоретическом Лакан более, так сказать, либерален – означающее проникает и размечает Реальное, будучи дискурсом Другого, или же вмещает в себя Реальное в бессмысленном означающем, неологизме субъекта, что позволяет сбыться функции свободы. Однако инобытийность в теории снимается замещением всей других понятий понятием означающего, что иллюстрирует собой колонизаторский, империалистический стиль мышления Славоя Жижека; об империализме означающего в связи с лакановской мыслью говорили уже Жиль Делез и Феликс Гваттари; в данном случае он заключается в том, что другое понятие признается как будто внутренне присущим означающему, как будто бы оно всегда было означающим, также как будто бы Крым всегда был русским и пр. Инобытийность в субъекте замещается другой фактурой, или структурой означающего, выбивающегося из цепи означающих. Это бессмысленное означающее не обращается к Другому как субъекту, предположительно знающему, как фантазматически полной и завершенной цепи, но оно обращается к не могущему вместить собственную незавершенность Другому как таковому. В этом смысле, форма означающего, его понятие во взаимосвязи с другими понятиями и теориями, крайне «империалистична», а внутри теории допускает возможность собственной инобытийности, но… в форме имманентности означающему; в этом состоит одно из противоречий лакановской мысли. Если предварительно наметить смысл имманентности, то это форма мысли «всегда-уже» существования всего внутри мысли, внутри идеи, без возможности выйти за ее пределы, посмотреть на нее со стороны, поскольку ничего внешнего не существует; бытие полностью присутствует в мысли, мысль полностью покрывает собой бытие. Лакановской мысли присуща имманентность, которая, допуская возможность инобытия, а также невозможность вместить все в себя только в форме вмещения всего в означающее. Даже собственная невозможность уже вписана в пределы этой теории, посему кризис означающего не страшен лакановской мысли, поскольку он будет преодолен внутри структуры означающего. Эта всегда-уже-сность, всегда-ужасность лакановской мысли трансцендирует, то есть, выходит за пределы, только в осечках, в прибавочности пространственных отсылок, аналогий, метафор, к которым Лакан прибегает для иллюстрации своих идей, вынося тем самым психоаналитическую теорию за пределы психоаналитического предмета. Вот в этих моментах имманентность мысли Лакана становится трансцендентной для самой себя. Именно в этих моментах – то ли в упоминаниях о пространствах, то ли в самой форме мысли – Лакан сближается с другой теорией, рауманалитической, а точнее, становится ее предвестником. Остается только поставить лакановскую мысль с головы на ноги, материалистически перевернуть ее.


2. Третий амфиболит означающего: означающее безосновно (нет Другого у Другого)/фундировано Эдиповым комплексом.

Итак, в исследовании означающего мы встречались с его перформативным определением, а также историческим измерением. В данном случае речь пойдет об основаниях означающего в его отношении к свободе субъекта. С одной стороны, для Лакана означающее обосновано существованием Эдипова комплекса, но с другой стороны, оно бессмысленно и безосновно, что позволяет выйти за пределы принципа удовольствия. Итак, Лакан спасает означающее от кризиса изменением его структуры в отношении к субъекту. Посему, к первому амфиболиту, значение которого заключается в невозможности представить субъекта в означающем, добавляется производство субъектом означающего невозможности этой представленности в означающем, в буквальном «продырявливании» Другого. Этот новый способ существования означающего фундирует возможность перманентного психоаналитического процесса, при этом оголяя один из основных моментов функционирования психологизации: имманентной логики проблематизации любого социально-классового конфликта и замещения любого социального пространства способом его субъектной, част(ич)ной репрезентации. Теперь обратимся к текстам Лакана. По мысли Лакана, человеческая реальность структурирована означающим (la réalité humaine est irréductiblement structurée comme signifiante – [12, c. 364]), или другими словами, означающим как таковым (de signifiant comme tel – [там же, 364]), чистым означающим (d'un pur signifiant – [12, c. 365]), базовыми означающими (ces signifiants de base – [там же, c. 365]), первоначальным означающим (d'un signifiant primordial – [12, c. 278]), фундаментальным означающим (le signifiant fondamental – [12, c. 437-439]). У психотика на месте означающего как такового дыра, нехватка [12, c. 369], что ставит под сомнение существование ансамбля означающих (quand le sujet à propos du manque du signifiant doit être nécessairement amené à remettre en cause l'ensemble du signifiant – [12, c. 372]), поскольку означающее всегда присутствует только как система, составленная из различий. Этим главным, базовым, основным означающим является Имя-Отца, отцовское означающее как абсолютно существенный элемент означающего (un élément signifiant absolument essentiel – [там же, с. 563-564], который заменяет собой первичную символизацию субъекта означающим матери (La fonction du père dans le complexe d'Œdipe est d'être un signifiant substitué au premier signifiant introduit dans la symbolisation, le signifiant maternel – [8, c. 174-175]). Первичное, фундаментальное означающее структурировано метафорой, являясь, таким образом, отцовской метафорой: первый, либидинальный объект желания заменяется другим объектом желания, означающим (ce qui a été l'objet de la relation libidinale devient autre chose, est transformé en fonction signifiante pour le sujet), вытесняя первое [8, c. 296]. Можно предположить, что субъект в своей первичной символизации является пресловутым субъектом в качестве означаемого, то есть, воображаемым фаллосом как означающим желания матери, поэтому можно согласиться с точкой зрения Рене Лью о том, что «субъект как означаемое» буквально означает, что субъект является метафорой или результатом метафоры со стороны матери и по отношению к матери. Затем, в результате отцовского вмешательства эта раздвоенность означающего и означаемого между двумя субъектами (ребенком и матерью) формируется, интериоризируется в ребенке, при этом, вытесняя означающее матери. Субъект идентифицируется с отцовским означающим, принимая его в форме идеального эго, а это значит, в свою очередь, что субъект присваивает себя в форме означающих и может иметь личную речь и собственные значения благодаря «точкам стежки» с означаемым. Он становится субъектом означающего. Посредством внедрения Имени-Отца субъект, таким образом, получает запрет желать мать, а также желание убить/занять место отца, то есть, приходит к гетеросексуальной нормализации (se fait ma normalisation hétérosexuelle, est également dépendant d'un effet de signifiant, celui que j'ai désigné, pour abréger, ici, sous le terme du nom du père – [13, c. 93]). Цепь означающих, метонимия или Другой (c'est bien l'Autre comme lieu du signifiant – [8, c. 117]) конституирующий единую систему означающего (qu'il constitue le lieu d'un système unitaire du signifiant – [8, c. 340]), поддерживается существованием Другого Другого – Имени-Отца, представляющего, фундирующего закон, текст закона, символического отца и Другого (C'est un terme qui subsiste au niveau du signifiant, qui dans l'Autre, en tant qu'il est le siège de la loi, représente l'Autre. C'est le signifiant qui donne support à la loi, qui promulgue la loi. C'est l'Autre dans l'Autre – [8, c. 145]). Имя-Отца означает систему означающих в целом (le Nom-du-Père a la fonction de signifier l'ensemble du système signifiant – [8, c. 240]). Но Другой при этом не является некоторой сущностью, но местом речи, возвращающем субъекту его сообщение в инвертированной форме («Ты – моя жена», следовательно, «Ты – мой муж» и пр.), а значит, Другой также подвержен законам означающего, как и субъект. Поэтому предположение о том, что есть некоторое означающее, лежащее вне цепи означающих, является нонсенсом, поскольку означающее ничего не значит без различия с другим означающим. Следовательно, нет Другого у Другого (il n'y a pas d'Autre de l'Autre – [10, c. 308]). Здесь, в шестом семинаре конституируется исходная точка кризиса означающего в теории Лакана. Лакан называет положение «нет Другого у Другого» большой тайной психоанализа (le grand secret de la psychanalyse – там же). У Другого нет гарантии своей истинности (Il n'y a pas dans le signifiant lui-même de garant de la dimension de vérité instaurée par le signifiant – [10, c. 336]), истины об истине [10, c. 309], поскольку нельзя в пределах означающего найти точку безразличия и фундаментального основания: всегда будет означающее, добавляющееся в цепь; нехватка означающих является результатом существования субъекта, образующегося на уровне кастрированного, перечеркнутого Другого. Это «онтологическое» основание субъекта – быть результатом незавершенности означающего, маркируя эту незавершенность своим присутствием (épuiser le manque qui existe au niveau du signifiant comme tel, au niveau où c'est à ce niveau que le sujet a à se repérer pour se constituer comme sujet, au niveau de l'Autre – [10, c. 386]). Другой перечеркнут, кастрирован… собственным основанием, означающим: «означающее это смерть Другого» (le signifiant est celui de la mort de l'Autre – [15, c. 307]). Далее, Лакан отмечает, что означающее как таковое ничего собой не значит [11, c. 13], но при этом отвечает за весь порядок означиваний (chose qui en soi ne signifie rien, mais qui assurément porte tout l'ordre des significations – [9, c. 206]). Для аналитического процесса этот тезис означает, что аналитическое толкование должно свести означающие в речи анализанда до их нон-сенса, бессмыслицы, оголив детерминанты его поведения (que de réduire, les signifiants dans leur non-sens, et nous pouvons retrouver les guides, les déterminants de toute la conduite du sujet – [14, c. 247]). Аналитик должен выделить несводимые элементы означающего (не имеющие никакого смысла!) (des éléments signifiants irréductibles, non-sensical, fait de non-sens – [14, c. 298]), которым подчиняются все означивания анализанда. Это вытесненное первоначальное означающее является бессмысленным, нон-сенсом (de non-sensical, qui fonctionne comme signifiant originellement refoulé – [14, c. 298]), поскольку имеет фонематическую природу, в которой означающее разлагается на мельчайшие части для анализа воздействия на него законов означающего – метонимии (координация фонем (Ainsi les chaînes métonymiques qui vont aboutir aux articulations préconscientes des demandes, vont désormais porter en elles ces signifiants phonématiques électifs et primitifs qui ont connoté le passage du sujet par les stades classiques des pulsions orales et anales – [13, c. 206]) и метафоры (столкновение фонем, возникновение новых слов, означаемых - En regard de cet essai d'appréhension du discours, au niveau phonématique, se place le type d'interprétation signifiante de Freud, s'adressant essentiellement aux connexions des mots. C'est l'assonance du mot qui introduit un signifiant nominal, le Wort nouveau – [13, c. 206]), скрывающих вытесненное означающее в структуре дискурса анализанда. В этом приведении анализанда к бессмысленному означающему проявляется то, что Лакан называет «функцией свободы <…> убивающей все смыслы» (la fonction de la liberté <…> de ce signifiant qui tue tous les sens – [14, c. 299-300]). Далее, я буду опираться в своем изложении на исследование Эда Плата «Означающие и поступки. Свобода в лакановской теории субъекта», поскольку терм-поиск по соответствующим понятиям мной еще не проведен. Итак, Плат утверждает, что для Лакана выход за пределы фундаментального фантазма у субъекта, заключающимся в представлении о полном и непротиворечивом Другом и колонизированном Реальном, - так вот, преодоление, траверсирование фантазма возможно благодаря осуществлению поступка. Поступок определяется Лаканом как означающее, трансформирующее субъекта. Такое означающее, которое выполняет функцию свободы, и должно быть бессмысленным, поскольку таким образом субъект отказывается от фантазма, желания Большого Другого, отказывается от признания, производя означающее в форме неологизма, каламбура, в котором будет схвачена невозможность символизации субъекта в Другом как таковом; поступок преодолевает закон (Лакан приводит в пример Октябрьскую революцию, художественную практику, например, психотический язык произведений Джойса). То есть, кризис означающего, выраженный в формуле «у Другого нет Другого» позволяет выйти к соединению новой фактуры означающего с Реальным в измерении влечения; такое соединение в позднем творчестве Лакана будет названо «синтомом». Другими словами, кризис означающего это необходимая функция понятия означающего, которая ведет к укреплению силы означающего, к превращению его в средство jouissance. Бессмысленное, безосновное означающее является единственным способом существования Реального в Символическом, а также утверждением невозможности представления субъекта в означающем. Производство такого означающего, приведение к нему в процессе лечения формирует субъекта влечения, изменяющего в этом поступке свое отношение к Другому, означающему, jouissance и Реальному. Этот поступок инициирует возникновение и/или трансформацию субъекта через функцию свободы. Если сказать иначе, то в функции свободы субъект дистанцируется от фантазматического единения с означающим Другого, редуцируя связь с Другим до уровня своей собственной невозможности представления в Другом [16, c. 87, 97, 98, 100, 101, 104, 105, 131, 156].


10

В амфиболитах означающего я старался показать, что это превращение сопряжено с определенными положениями, приводящими лаканизм в рауманализ: допущение несимволизируемости субъекта, отрицание историчности означающего при допущении истории у понятия означающего, противоречием между бессмысленной формой означающего (в том числе, в форме буквы) и его эдипальным содержанием. Первое положение задает импульс трансформаций субъекта в форматах требования и желания, второе приводит к точке теоретического насилия Лакана над теориями Фрейда, Соссюра, а третье показывает попытку Лакана преодолеть содержание означающего на уровне формы означающего – в бессмысленном означающем, отвечающем за «функцию свободы». В четвертом амфиболите форма и содержание означающего приходят в единство через понятие jouissance, указывающего на присущее жизни, бытию, которое говорит, способность артикулировать собственно «по ту сторону», эксцесс самого себя, то есть, смерть. Вопреки психологии как «машины идеалов», Лакан предлагает танатополитическую модель психоанализа, тем самым очерчивая круг частичных репрезентаций частичных пространств и указывая на, по видимости универсального, находящегося вне репрезентации, «абсолютного господина» – непроизводительную, внекапиталистическую, не–иллюзорную смерть. Материалистическое переворачивание амфиболитов лакановского означающего привело: в контексте первого амфиболита – к анализу практик психологической индивидуализации рабочего тела при приеме на работу в начале ХХ века; второго – к анализу производства пси–субъективности детства и его пространства; третьего – к анализу пространственных трансформаций товара и принуждения товаропроизводителей к метафоре и метонимии в контексте законов о торговых марках, а также психологизации последних в начале ХХ века. Четвертый амфиболит будет материалистически объяснен в данном докладе на материале научной легитимации требований буржуазии жертвенности и игры в субъекта у рабочего в пространстве универмага в начале ХХ века. Именно в этом пространстве психологизация осуществила легитимацию практик по самопроизводству–самоэксплуатации рабочего, дополняя присущее капитализму превращение жизни рабочего в «самопожервование жизни» капиталу, биополитическим пространством «цивилизующего влияния капитала» [36, s. 323], трансформирующее рабочего в квази–буржуа. Лакановское понятие означающего исполняет определенные функции в рамках его теории: 1) представления субъекта; 2) превращения истории в результат воздействия означающего; 3) кризисная функция, определяющая невозможность самоопределения означающего, выход за пределы означающего через посредство бессмысленной формации означающего, не включенного в дискурс Другого, а определяющее в форме означающего невозможность вмещения субъекта в означающее (имманентный лингвидеализм Лакана). Четвертый амфиболит соответствует кризисной функции означающего и будет исследован в контексте очередной анатопии означающего. Анатопии означающего представляют, с одной стороны, социально–пространственную генеалогию амфиболитов, функций означающего, а с другой – указание на то, каким образом Лакан прямо или косвенно показывает на поле археологического исследования, на социально–пространственные истоки своих положений, упоминая о теориях Маркса, Соссюра, Фрейда, уподобляя означающее товарам, афишам, автомобилям и пр.


2. Четвертый амфиболит лакановского означающего. Означающее как средство/запрет jouissance.

По мысли Лакана, означающее разделяет тело и jouissance, формирует дистанцию между обоими. Что это значит? Что такое jouissance? Я не претендую на цельность рассмотрения этого понятия, поскольку Лакан создал целую череду видов jouissance: идиотический jouissance, фаллический jouissance, jouissance Бога, jouissance женщины, jouissance (нехватки) Другого, смертельный jouissance, субъект jouissance, нарциссистический jouissance, мастурбаторный jouissance, реальный jouissance, jouissance Реального, jouissance бытия и др. Этому, одному из самых запутанных понятий в лакановской теории, были посвящены две недавно вышедшие французские коллективные монографии, а Жак–Ален Миллер насчитывает шесть парадигм jouissance. Как пишет Лакан, jouissance – это предел принципа удовольствия, то есть, стремления живого организма к минимальной затрате энергии. Jouissance свидетельствует о запредельной затрате энергии в формах аутоэротизма, садомазохизма. Лакан пишет, что наслаждаться можно только телом [33, p. 262; 28, p. 265; 34, p. 171; 29, p. 15], а ближний является невыносимой неизбежностью jouissance [25, p. 180]. Таким образом, jouissance является «дорогой к смерти» [27, p. 17–18], «злом» [30, p. 296], тем, что идет «против жизни» [27, p. 51]. Фрейд в конце ХІХ века заметил, как говорит Лакан, что вся история формирования человека является историей обуздания jouissance в морали, религии (refréner la jouissance – [23, p. 364]) и пр., и вопрос, которым тот задавался и на который никто не ответил, является вопросом о влечении к смерти, о первоначальном мазохизме jouissance и его связи с сексуальностью [33, p. 361]. Лакан утверждает, что психоанализ открыл невыносимую экономию jouissance (Seule la psychanalyse ouvre ce qui fonde cette économie dans l'intolérable: c'est la jouissance que je dis – [23, p. 281]). Означающее создает дистанцию между телом и jouissance [28, p. 267; 27, p. 206], то есть порядок Другого является метафорой запрета jouissance Вещи (запрет инцеста): «Другой и запрет jouissance являются одним и тем же» (dire que l'Autre c'est la loi ou que c'est la jouissance en tant qu'interdite, c'est la même chose – [31, p. 222]). В означающем происходит «отчуждение jouissance» [28, p. 290]. При этом в означающем определенным образом выражается jouissance – посредством симптомов, которые, по мысли Лакана, не отсылают к Другому, но представляют собой jouissance [33, p. 264] – то есть, повторение означающих в оговорках, описках, остротах и прочих формациях бессознательного. Это повторение, однако, не достигает jouissance, поскольку, в нем всегда присутствует потерянный элемент, утраченный предмет, то есть то, что не может быть символизировано – objet petit a [27, p. 51]. Ален Дидье, выступивший по поручению Жака Лакана на двадцать четвертом семинаре, высказал мысль о том, что jouissance является десексуализацией, сублимацией, формой ностальгии, особым «счастьем в печали», в котором предмет буквально испаряется. Дидье приводит в пример эффект от прослушивания музыки [32, p. 40–41]; в двадцатом семинаре Лакан говорит о том, что мысль это jouissance [26, p. 66]. Таким образом, означающее является средством jouissance, но при этом оно останавливает jouissance [26, p. 27]; означающее является причиной jouissance тела (Le signifiant, c'est la cause de la jouissance – [26, p. 26–27]), фаллического jouissance, поскольку только благодаря означающему можно разметить тело для jouissance. Отсутствие же гарантий истинности порядка Другого, истины об истине, завершенности символического позволяет наслаждаться вне закона (le seul Autre réel étant ce dont on pourrait jouir sans la loi – [31, p. 223]). Если субъект означающего определен движением представления в означающем, то у субъекта jouissance (sujet de la jouissance – [23, p. 215]) функционирует другая форма означающего, основанная на повторении означающего, что сближает означающее с влечением к смерти, а также фундирует прибавочное наслаждение (plus–de–jouir) как результат дискурса отказа от jouissance [25, p. 12–14], как символизацию потерянного объекта (objet perdu). В контексте проблематики jouissance противоположность формы и содержания означающего преодолевается, поскольку именно «убийство отца является условием jouissance» (le meurtre du père est la condition de la jouissance – 27, p. 139]), именно прекращение Эдипова комплекса формирует сверх–я в субъекте, которое приказывают последнему «Наслаждайся» (Et qu’est–ce que ce Père en effet dit, au déclin de l’Œdipe? Il dit ce que dit le surmoi. Ce que dit le surmoi – ce n’est pas pour rien que je ne l’ai encore jamais vraiment abordé – ce que dit le surmoi, c’est: «Jouis!» [24, p. 158]. Обнаружение jouissance субъекта в означающем, знании, симптоме является целью психоанализа. Лакан осмысляет посредством анализа отношения означающего и jouissance имманентность означающего порядку смерти. Предел означающего, невозможность субъекта быть представленным в означающем трансформируется в означающее этого предела, этой невозможности. Выход за пределы принципа (не)удовольствия, «мазохизм первоначального jouissance» трансформируется в ностальгию дистанции между субъектом и навсегда утраченным объектом. «Невыносимая экономия jouissance» преобразуется в лакановском психоанализе в выносимую экономию символизации, работу означающего [46, p. 137] . Jouissance тела и Вещи заменяется jouissance в означающем . По мысли Лакана, капитализм в качестве дискурса отказывает рабочему в jouissance, но в самом акте этого отказа последним производится излишек jouissance, прибавочный jouissance, поскольку есть нечто, что не может быть символизировано (objet petit a). Лакан видит гомологию между прибавочной стоимостью и прибавочным jouissance на основе того, что, как и рабочий получает в форме зарплаты стоимость жизненных средств, а прибавочный труд не оплачивается, так и в речи, бытие, которое говорит, отказываясь от животного jouissance, получает излишек, поскольку потерянный предмет не может быть символизирован полностью, а значит – остается лишь производить означающие без конца . Кристиан Кольбо пишет, что «<…> означающее, артикулированное в цепи означающих, является причиной jouissance бытия, которое говорит. В ходе этого процесса [jouissance – И.И.], в работу цепи означающих проникает функция objet (a)». Лакан указывает на то, что марксова прибавочная стоимость является формой прибавочного jouissance [27, p. 123; 7]. Взаимосвязь труда и jouissance, по мнению Лакана, является основой для взаимообусловленности революции и капитализма в теории Маркса [25, p. 274]. Таким образом, Лакан заявляет, что пертурбация jouissance в означающем является формой осуществления jouissance; запрет, отказ в jouissance является условием для прибавочного jouissance. Жизнь раба, как и рабочего, функционирует в качестве источника jouissance, поскольку они являются означающими, представляющими собой нехватку в Другом, символизирующими невозможность представления Вещи посредством производства означающих (S2). Именно отказ от jouissance, от прибавочного труда является основой для прибавочного труда, plus–de–jouir. Маркс отмечал в рукописях 1857–1858 гг., что историческая миссия капитализма заключается в дисциплине прибавочного труда, и что как только общественный труд ассоциированного человечества станет всеобщей потребностью и необходимостью, капитализм исчезнет. Прибавочный труд в данном контексте определяется Марксом как труд индивида для общественных целей. Прибавочная стоимость как материализация неоплаченного труда рабочего не является результатом отказа, поскольку ее производство скрыто в пространстве капиталистического производства, а также видимостью оплаты всего труда в заработной плате. Частная собственность на средства производства вынуждает рабочего производить не только эквивалент стоимости жизненных средств, но и прибавочную стоимость. Капитал стремится произвести больше стоимости в результате производства, чем он вложил в его начало. Таким образом, он заинтересован в уменьшении удельного веса необходимого труда при этом интенсифицируя процесс труда, увеличивая величину прибавочного труда. Поэтому–то Маркс и отмечает, что производство прибавочной стоимости предполагает уничтожение жизни рабочего, «высасывание» всех жизненных сил из последнего. Лакановский jouissance, в этом смысле, насколько можно понять, является абсолютизацией капиталистической эксплуатации, сведения (отождествления) прибавочного труда к (и) прибавочной стоимости. Маркс также отмечал, что «цивилизующее влияние капитала» будет заключаться в навязывании новых потребностей рабочим, пролетариат станет буржуазным пролетариатом. В этих пунктах находится исток производительной эксплуатации рабочего, или самоэксплуатации, в которой эксплуатация, по видимости, замещается эстетическим, моральным, а также психологическим самопроизводством, а на деле – дополняется самоэксплуатацией. Прибавочный jouissance, plus–de–jouir как следствие отказа от jouissance, связанный с производством означающих, можно предположить, является идеалистическим выражением этого процесса превращения рабочего в квази–буржуа в частичных пространствах брендизации капитализма. Видимостное и частичное преодоление эксплуатации в брендизации капитализма происходит посредством превращенной формы присвоения субъективности рабочим – в производстве себя для эксплуатации, производстве–эксплуатации себя. Задачей рауманализа на раннем этапе его развития является анализ первых социальных пространств, в которых появилось видимостное и частичное преодоление противоречий капитализма. Процесс психологизации в универмаге научно легитимировал требования буржуазии к рабочему становится квази–буржуа, бренд–личностью, дополняя превращение жизни рабочего в «жертву капиталу», дополняя эксплуатацию, прибавочной эксплуатацией в форме самоэксплуатации посредством психологизированной игры в субъекта.


12

2. Пятый амфиболит означающего: объект внутри репрезентации / объект вне репрезентации. Психотик, означающие, афиши. Лакан о бредизации капитализма в V семинаре.

Исследование пятого амфиболита означающего является, в каком-то смысле, продолжением вопроса о статусе научности психоанализа, поскольку здесь будет показаны колебания Лакана относительно того, чем же занимается психоанализ, каков предмет означающего. Интересным образом, его колебания приводят к сравнению психотического использования означающего с афишами, расклеенными по городу, что, с одной стороны, указывает на некоторое понимание современной трансформации капитализма, а с другой – на незавидную участь психоаналитика, «заклеивающего» означающими все социальное пространство (если исходит из психотической интерпретации науки у Лакана). Одним словом, статус психоанализа как «научного бреда» в этой метафоре становится явственно представимым. Лакан пишет о том, что означающие находятся везде (partout ailleurs – [8, p. 148]), а значит означаемое это не внешняя вещь [12, p. 410-411], находящаяся за пределами языка, но лишь значение вещи, которое создается внутри речи говорящего посредством метафоры, то есть столкновения, «сгущения» означающих [14, p. 32]. Отсюда, означаемое определяется как «маленькое личное значение» (petite signification personnelle – [18, p. 99]), приписываемое означающему. При этом разбиение означающего (le découpage du signifiant – [18, p. 214]) на означающее и означаемое не только свидетельствует о необходимом единстве между двумя элементами, но и о подчиненности означаемого означающему. Поскольку два основных закона означающего – метонимия и метафора – являются основаниями для отчуждения субъекта, то любая речь субъекта проговаривает больше чем это можно себе представить, анализируя лишь означаемое в речи субъекта, ведь «субъект на уровне бессознательного лжет» («le sujet, au niveau de l'inconscient, ment» - [22, p. 118]). Означающее является структурой [18, p. 336] бессознательного, а значит, оно отсылает к другим означающим (даже если они вытеснены, отрицаемы) в речи субъекта по причине структурной необходимости, которую должен выяснить аналитик. Более того, поскольку означающие вездесущи, то и в случае невроза анализанд бессознательно использует их, обращаясь к предметам, вещам, своему телу для обращения, вопрошания, направленного к Другому. То есть, вместо того, чтобы пользоваться означающими в речи, он пользуется вещами как означающими (une névrose consiste en ce qu'au lieu de se servir des mots, le bonhomme se sert de tout ce qui est à sa disposition – [18, p. 385-386]). А значит, отсылки к предметам и определенное поведение анализанда полностью подчинено структурной необходимости означающего. Это обстоятельство определяет автономию означающего (autonomie du signifiant – [18, p. 361]), автономность означающего от означаемого (indépendamment du signifié – [18, p. 361]). Поэтому, например, означающее лошади было фундаментальным означающим маленького Ганса посредством которого он упорядочивал объективный мир; при этом лошадь, безусловно, вмещала в себя множество означаемых (отец, мать, сестра), будучи единственной мерой их эквивалентности [16, p. 225]. То есть, при всей автономности означающего от означаемого все же необходимо иметь общие точки схождения этих двух элементов (точки сшития – point(s) de capiton – [18, p. 473]), чтобы человека можно было назвать нормальным (nécessaire à ce qu'un être humain soit dit normal – [18, p. 474]). Такие точки позволяют персонализировать речь, сделать ее личной: напр., имя, которое «подшивается» ко «мне», делая «меня» «мной»; ср. также определение субъекта как «означаемого в чистом отношении к означающему» («le sujet est le signifié de la pure relation signifiante» - [8, p. 580]). Без означающего субъект не сможет создавать значения (означивания), а без означаемого не будет субъекта желания (Другого), но будет субъект психотический. Фатальная способность означающего умерщвлять вещь, вероятно, является свидетельством того, что означаемое как субъект внутренне связано со смертью (cette mort qui est là un défi nous donne le reflétée au fond du signifié – [16, p. 35]), поскольку отсылает к телу (à savoir certains éléments qui sont liés à quelque chose d'aussi profondément engagé dans le signifié, à savoir le corps – [16, p. 35]). Означающее представляет субъекта (означаемое, тело, смерть), заставляя его исчезнуть, угаснуть в другом означающем (обессмертить себя в знании, предав забвению свою индивидуальность) и сама смерть исчезает, скрывается в языке (le langage voile toujours et ce qu’il voile toujours, au dernier terme, c'est la mort – [17, p. 29]). Нужно полагать, что местом между двумя означающими является тем самым «пространством между-двумя-смертями» (espace de l'entre-deux-mort), которое оказывается, по Лакану, местом желания как такового [19, p. 92], местом невозможности означающего – субъектом(-objet a) желания. Объект кастрации [23, p. 388], petit a, либидинальное [14, p. 243] нарциссистическое тело с его взглядом [21, p. 319], голосом не может быть превращено в означающее (ce qui se perd а la significantisation – [15, p. 226]), поэтому формирует точку слабости, импотенции Другого (как места означающего) (point de défaillance de l'Autre, au point de perte du signifiant – [23, p. 390]), а значит, субъект формируя собственную субъективность вместо Другого, в месте другого означающего никогда не сможет а) полностью отождествиться с Другим, другим означающим [15, p. 211], б) быть тождеством по отношению к самому себе, выраженному в означающем [10, p. 14-15]; отсюда взаимное скольжение (un glissement réciproque – [14, p. 14]) между означающим и означаемым и невозможность «приколоть значение (означивание) к означающему» (car personne n'a jamais pu épingler une signification à un signifiant – [14, p. 198]). Для того чтобы существовать в символическом порядке субъект должен «сшивать» себя с ним и его с самим собой благодаря либидинальной инвестиции себя, закрывая невыносимую не вместимость себя самого в порядок означающего своим собственным телом, взглядом, голосом (именно тем, что кастрируется в порядке Другого служит предпосылкой для конституирования видимостной целостности Другого; именно закон создает все условия для собственного преодоления внутри себя самого). Отсюда, между означающими действительно располагается petit a в качестве условия их (не)возможности; хотя Лакан и указывает на то, что S1 или trait unaire не имеет рационально определимого соотношения с petit a [27, p. 62], но в тоже время возможно помыслить отношение между первым означающим и вторым означающим опосредованное субъектом (само определение означающего позволяет это сделать); то есть, именно неопределимый субъект, с точки зрения первого означающего (которое маркирует субъекта par excellence), постоянно вынуждает представлять его другому означающему. Далее, Лакан заостряет проблематику отношения объекта и репрезентации, указывая на то, что буква располагается в реальном, а означающее в символическом [9, p. 109], и что именно в форме буквы возвращается вытесненное означающее [26, p. 24]. Таким образом, субъект становится на уровень нонсенса реального, могущего обрести «смысл» только благодаря вмешательству означающего, вносящего различие в реальное (introduit la différence comme telle dans le réel – [23, p. 58]). Поэтому-то Лакан вводит другое понимание места между двумя означающими – petit a между ними, а субъект это зияние (le sujet, lui, était toujours non pas entre, mais au contraire béant – [26, p. 176]). Это зияние является следствием существования das Ding, чуждого, внешнего элемента (cet autre préhistorique impossible à oublier – доисторического, незабвенного Другого – [22, p. 115]) по отношению к субъекту, но находящегося «внутри» него (между Реальным и означающим – entre le réel et le signifiant – как говорит Лакан – [22, p. 195]) и лишь представляется в представлениях бессознательного. Любые попытки сублимации этой «темной материи» субъекта воспроизводят одну и ту же пустоту, невозможность репрезентации в качестве самой репрезентации; в свою очередь, доступ к Реальному возможен через создание абсолютно бессмысленного означающего (un signifiant nouveau, celui qui n'aurait aucune espèce de sens, ça serait peut-être ça qui nous ouvrirait à ce que, de mes pas patauds, j'appelle le Réel – [24, p. 132]). Поэтому-то Лакан и утверждает, что субъект как таковой, в конечном счете, предназначен Вещи (le sujet lui-même au dernier terme est destiné à la Chose – [23, p. 209]), но вынужден пройти через Другого, через означающее для того, чтобы у него сформировалось желание и его предмет. Таким образом, всесильность и всеобщность означающего, подчиняющего и формирующего свой объект репрезентации соседствует с противоположным утверждением о том, что означающее является следствием невозможности репрезентации, результатом воздействия не-вмещаемости субъекта с его не-языковыми, не-символическими феноменами (petit a) на означающее. Проблема означающего в данном контексте заключается в том, что отношения между означающими обусловлены наличием не-репрезентируемого опосредующего элемента, сама репрезентируемость которого является условием возможности означающего. Только в форме означающего возможно представить нерепрезентируемость субъекта, но при этом «символическое это та форма, в которую вставляется субъект на уровне бытия, чтобы быть тем-то и так-то» (le symbolique en tant qu'il donne une forme dans laquelle puisse s'insérer ce qu'on peut à juste titre appeler à proprement parler le sujet au niveau de l'être, ce en quoi le sujet se reconnaît comme étant ceci ou cela – [18, p. 328-329]). Субъект это означаемое, которое не может быть, но должно стать означающим, субъектом означающего. При этом само существование субъекта означающего предполагает невозможность вмещения в означающее львиной доли субъективного существования (сексуальности, смерти). Одним словом, чтобы быть субъектом нельзя быть субъектом, но нельзя и не быть им, поскольку есть нечто «в» субъекте, что не может стать субъективным, но при этом держит субъекта «на плаву», на уровне не-захваченности означающим: невротик спасается посредством нехватки означающих у Другого, перверт, находясь вне сцены своего фантазма, наблюдая за «объективным» ходом jouissance Другого/Другим, а психотик посредством бреда конструирует возможность отношения субъекта к Другому, борясь против превращения себя в сумасшедшую метонимию, в воплощенную цепь означающих, через бредовую метафору. Отсюда, в клинических структурах воспроизводятся антиномии означающего: невротик постоянно проблематизирует означающее, психотик полностью подчинен означающему, перверт превратил означающее в объект (фетиш). Выражаясь словами Лакана, либо субъект задает вопросы – и тогда он невротик (признание недостаточности означающего, Другого, а значит, нерепрезентируемости субъекта, Вещи в означающем), либо он не задает вопросы – и тогда он психотик (признание всесильности и всеобщности означающего, Другого, где у каждого предмета есть означающее и пр.: dans le monde humain, puisque tout ce qui nous entoure a un caractère marqué de signifiant – [14, p. 481]); эти два полюса как нельзя лучше указывают на невозможность диалектики означающего по отношению к субъекту. В докладе «Опасные связи означающего» я отмечал, что Лакан сравнивает логику стоимости с логикой означающего в ІІІ и V семинарах и далее. В V семинаре Лакан, описывая работу психотика с означающими, сравнивает ее с афишами, которыми заполнены города [14, p. 481]. То есть, для психотика все является означающим, весь предметный мир является опредмеченным Другим; символическое является Реальным. Таким образом, если ранее Лакан указывал, что логика товаров соответствует логике означающего (меновая стоимость = означающее; потребительная стоимость = означаемое), что соответствует неврозу и перверсии, то логика афиш развивается в направлении абсолютизации означающего, исключении означаемого (то есть, воображаемого). Любопытно, что сравнивая психоанализ с бредом, уподобляя, следовательно, психоаналитика психотику, Лакан подспудно указывает на главную проблему психоанализа, связанную с функционированием понятия означающего в его центре: для психоаналитика нет ничего в действительности, чего бы не было прежде в означающем, или что не является означающем per se; главная проблема психоанализа с начинкой означающего заключается в отсутствии подлинного инобытия, по ту сторону. Именно поэтому objet petit a остается единственной теоретической возможностью этого выхода, так и не проделанного Лаканом. Возможно, что понимание разработок этого термина, которым, скорее всего, нужно будет заняться в следующем году нашего семинара, сыграет важную роль для понимания тупика психоанализа, осознанного Лаканом, и необходимостью преодоления не только понятия означающего, но и психоанализа в целом. Это первый момент. Второй момент касается другого вывода из вышеупомянутого перехода от логики товаров к логике афиш: весьма вероятно, что Лаканом здесь подразумевается осмысление развития капитализма, а именно – бредизация капитализма. Это подразумевание можно будет косвенно подтвердить впоследствии тем, что следующие два моих семинара будут посвящены рецепциям лакановского означающего в концепциях Жана Бодрийяра и Славоя Жижека, которые последовательно наследуют лакановскому осмыслению капитализма, используя в разных форматах и контекстах, понятие означающего для собственных исследований феномена бренда; так сказать, происходит движение от бреда (Лакан) к бренду (Бодрийяр, Жижек). В каком смысле можно говорить о лакановском понятии бредизации капитализма? Именно в том, что Лакан подразумевает автореферентную, метонимическую субъективность, для которой весь мир является посланием, неким таинственным жестом неведомого Другого, для психотического субъекта само означающее становится Реальным, ужасающим, непостижимым нечто, маркирующим предел познания, предел существования. У психотика нет заслона против Другого и Реального в форме фантазма, экрана воображаемого, а поэтому он – как и современный потребитель, если продолжать эту гипотезу – вертится в смертельном водовороте бесконечного смакования тайных письмен рекламных надписей, подчиняясь зову и взгляду коммерческой культуры. Итак, совершенно ясно, что Лакан не только критически относится к современной психологии и нелакановскому психоанализу, но также пессимистически смотрит на городское пространство, уподобляя его отношению психотика с означающими (а если смотреть дальше, то и проблематичному статусу психоанализа как научного бреда). Вполне возможно, что социально-пространственная генеалогия феномена афиш поможет разобраться в проблемах лакановской мысли, указав на действительные основания трансформации капитализма и ее значения для субъекта.


13

Постараемся проанализировать эту гипотезу на материале обобщения выделенных Ильей на предыдущих семинарах «амфиболитов» означающего. Напомню, амфиболит – это заимствованное из геологии понятие, которым обозначают «метаморфическую горную породу, возникшую в результате определенных физико-химических условий и напластования других пород и минералов» (доклад «Психологизация и означающее»: http://vk.com/doc-77744993_331201361?dl=92b4cc4240da554934). В отношении к учению Лакана это значит, с одной стороны, наслоение множества противоречивых высказываний и представлений, которые не умещаются в рамках одного понятия, а с другой – «дву-и-более-пространственность», то есть то «давление», которое оказывают на формирование теории те или иные социально-пространственные особенности (выключенные из самой теории, но представленные в ней косвенным образом через метафорические отсылки). Итак, рассмотрим, как же соотносится структура социальных пространств репрезентации и дискурс лакановского психоанализа: 1) Первый из выделенных амфиболитов лакановского означающего заключается в том, что означающее как единственное возможное средство репрезентации субъекта одновременно и способствует его уничтожению. Означающее это «то, что представляет субъекта другому означающему», но при этом «представитель вытесняет, уничтожает того, кого представляет». Означающее как репрезентация «пытается заполнить пустоту, дыру значения», но при этом оно заслоняет, вытесняет субъекта, бытие которое и есть ничто иное как «шов нехватки» [2, с. 463]. Следовательно, субъекту для того, чтобы быть представленным в речи, необходимо отказаться от Вещи, умертвить себя как тело, но в то же время, если он это сделает, то буквально умрет, поэтому всегда сохраняется «зацепка» в виде объекта маленького а. «Говорящее бытие» постоянно осциллирует между двумя смертями: поглощенностью неразличимостью Вещи или смертью и превращением в означающее. Отчуждение, накладываемое означающим на субъекта, абсолютно и аисторично, поскольку присуще, согласно Лакану, самой структуре языка. Предполагаемая этим амфиболитом означающего «дозволенная несимволизируемость» субъекта в социально-пространственном контексте означает производство жизни рабочего в качестве квази-буржуазного субъекта и «размельчение» его экономического статуса до множества различных индивидуальных психо-физиологических качеств, по отдельности захватываемых, управляемых и реформируемых. Посредством множества индивидуальных «размельчений» решаются две проблемы: размельчается «великая и неразрешимая Проблемой Труда» (Брюс Кауфман), а также создается более эффективная и производительная субъективность рабочего, каждый рабочий размещается «на подходящее место» (Генри Линк). При этом «свобода» рабочего приобретает не политические, но психологические коннотации: из свободы реализовывать себя в качестве политического, классового субъекта, она превращается в свободу распоряжаться своими уникальными качествами, находить для себя более подходящую репрезентацию в той или иной форме производства и потребления, том или ином бренде, при этом никогда до конца ни в чем не репрезентируясь (доклад «Психологизация и означающее»: http://vk.com/doc-77744993_331201361?dl=92b4cc4240da554934). В контексте производства пространств репрезентации этот аспект брендизации тела рабочего (психологизация) играет важную роль, поскольку через него реализуется, в том числе, необходимость организации субъекта, способного воспринимать и интерпретировать образы, не замечая того пространства, в котором они создаются, но зато обращая внимания на те индивидуальные смыслы и значения, которые в нем для него сообщаются. В метахоре индивидуальная свобода субъекта означает свободу смотреть на афишу или киноэкран и видеть в нем себя, свои «потаенные желания», какими они произведены посредством технологий психологизации. При этом частичность пространств репрезентации, их оторванность от репрезентируемых пространств, сказывается в отмеченной Лаканом неустойчивой связи между образом и его референтом, и, следовательно – некоторой непредсказуемости зрительской реакции, свободе зрителя разрушить, на уровне индивидуального высказывания, связь между знаком и тем, к чему он должен отсылать. 2) Второй амфиболит означающего заключается в том, что означающее, по Лакану, не имеет истории, и все же оно (как понятие) имеет определенную историю, разворачивавшуюся не без насилия над предшествовавшими ему теориями. Хотя Лакан и утверждает, что «прошлое является эффектом означающего», поскольку оно введено в реальное самим своим существованием, подробный анализ текстов самого Лакана, проведенный Ильей, свидетельствует об обратном: как оказывается, лакановское означающее как понятие – это результат смешения лингвистического (Соссюр), психоаналитического (Фрейд) и политэкономического (Маркс) дискурсов, при этом следы этого смешения скрываются в рамках его теории, за счет чего натурализируется представление об имманентности лакановской мысли наработкам его предшественников. Утверждение о том, что до означающего нет истории, также предполагает, что доэдипальный этап развития ребенка принципиально непроницаем для анализа. Таким образом, психоанализ в лице Лакана в очередной раз скрывает за теорией означающего свои собственные социально-пространственные корни. Как показала археология брендизации детства, организация детских комнат и досуга ребенка начинает в конце 19-го века играть существенную роль в воспитании «правильной» свободы, т.е. по сути – такого способа поведения и распоряжения своей «дозволенной несимволизируемостью», который не выходил бы за рамки наличного буржуазно-жертвенного проекта жизни и способствовал бы интенсификации самоэксплуатации рабочего в игре в субъекта (доклад «Детская означающего» и «Опасные связи означающего»: http://vk.com/doc-79188499_337888485?dl=4c98955bc47d163567). С другой стороны, важным аспектом производства пространств в качестве бренд-товаров, т.е. представлением части в качестве целого (которым и является метахора), было повсеместное возникновение в Европе конца 19-го века законодательных актов, поощряющих и регулирующих производство «чистых» пространств репрезентации – торговых марок, опредмеченных в защищенных авторским правом именах, словосочетаниях и визуальных образах. Понятие означающего, с его оторванностью от значения и постоянным «потоком» означаемых, буквально вырастает из мира чудовищной капиталистической конкуренции на рынке «чистых» пространств репрезентации, лишенных каких бы то ни было видимых социально-необходимых связей с репрезентируемыми пространствами, но при этом во всю стремящимися выразить их неповторимую потребительную уникальность (доклад «Опасные связи означающего»: http://vk.com/doc-81082276_345993850?dl=609c57d9fa2477ecc2). Таким образом, данный амфиболит означающего включает в себя как «субъективную», так и «объективную» стороны процесса производства пространств репрезентации. С одной стороны, метахора создает условия для возникновения субъекта как квази-буржуазного потребителя образов, непрерывно ищущего новых способов репрезентации своего индивидуального желания в тех или иных пространственных формах4. С другой стороны, метахора катализирует производство множественных пространств репрезентации и поощряет уничтожение их связи с репрезентируемыми пространствами, приводя, таким образом, к своеобразному «кризису» репрезентации, который и находит свое выражение в теории Лакана. 4 Отсюда желание «взбираться» по вертикали метахоры может рассматриваться как фантазия, самообман означаемым (поскольку за означающим ничего не стоит), а желание субъекта пониматься как желание самой репрезентации, но не того, что за ней стоит. 3) Третий амфиболит означающего заключается в противоречивой природе его отношения к Другому. С одной стороны, означающее как то, что структурирует собой человеческую реальность, фундировано в Другом, который утверждает свою власть над субъектом посредством отцовской метафоры. С другой стороны, Другой, сам будучи не более чем «местом речи», т.е. означающим, ничего не значит, «у Другого нет Другого» (ссылка) – следовательно, подрыв, уничтожение власти означающего и освобождение субъекта возможны посредством выхода за пределы смысла. Такой выход, который для Лакана означает совершение поступка, ассоциируется, в том числе, с художественными практиками авангарда (Джойс). Третий амфиболит представляет собой своего рода инверсию первого: если ранее означающее рассматривалось как единственное средство репрезентации субъекта, одновременно также «убивающее» и отчуждающее его, то в данном случае означающее выполняет ту же самую роль по отношению к Другому: через него утверждается его власть, но одновременно оно служит инструментом его уничтожения. Мы должны понимать это как указание на кризисность метахоры, заключающуюся в том, что пространства репрезентации, оторванные от репрезентируемых ими пространств, вплетаясь в многообразие незамещенных пространственных практик, могут начать функционировать не так, как изначально предполагалось. Помимо Джойса, упомянутого Лаканом, мы могли бы вспомнить в данном контексте также о практиках дадаистов, создававших абсурдные коллажи из элементов газет и рекламных объявлений, или Энди Уорхоле, превращавшем отдельные рекламные образы посредством серийности в обсценные, странные, бессмысленные объекты. Однако ирония подобного эстетического преодоления капиталистической эксплуатации, насильственного вычленения пространств репрезентации из цикла их «нормального» производства и потребления, заключается в том, что продукты ее деятельности, не будучи вписанными в более широкий контекст классового сопротивления, быстро теряют свой контркультурный, пространственно-деструктивный импульс и деградируют до таких же потребляемых пространств репрезентации (так, например, в мае 2015-го картина Энди Уорхола «Цветная Мона Лиза» была продана с аукциона за $56.2 миллиона: http://www.nytimes.com/2015/05/14/arts/design/art-auction-sales- at-christies-top-1-billion-this-week.html?emc=edit_na_20150513&nlid=59289024) (доклад «Кризис означающего»: http://vk.com/doc-83061645_372062233?dl=75bb9c5182d78fa060). Примечательно также, что замечая «смертельную» функцию означающего по отношению к субъекту, Лакан фактически косвенным образом указывает на самоэксплуатацию последнего в качестве зрителя и «дешифровшика» образа пространства в согласии с усвоенными нормами МЭМ-комплекса и психологизации. Фактически, представление о всеобщности власти означающего над субъектом можно рассматривать в качестве следствия повсеместного распространения «чистых» пространственных форм репрезентации, «захвата» городских улиц, публичных и личных пространств знаками, образами и символами, настоятельно требующими внимания со стороны рабочего и непрерывно ввергающими его в бесконечный цикл культурной расшифровки своего собственного желания, «несимволизируемости» своей классовой, экономической обусловленности в рамках буржуазного габитуса. При этом означающее как понятие выделяет только отношения (субъекта к Другому), вынося «за скобки» то социальное пространство, в котором эти отношении были произведены. Две стороны означающего (в отношении к субъекту и в отношении к Другому) соответствуют «субъективному» и «объективному» измерениям «нижнего» уровня метахоры на нашей схеме: с одной стороны, посредством «чистых» пространств репрезентации субъект впервые становится на «смертельный» путь (само)эксплуатации в погоне за ускользающей возможностью нахождения своего «места», заполнения своей фундаментальной классовой несводимости положительным содержанием, предлагаемым Ж.-Б. П.Ж.. Этот путь ведет его от первых встреч с соблазнительными образами к всеобъемлющей интеграции в Ж.-Б. П.Ж. в бренд-городе (которая, зачастую, так и остается недостижимым идеалом). С другой стороны, на «нижней ступени» метахоры скрытие пространства пространством наиболее проблематично, поскольку пространства «чистой» репрезентации вынуждены функционировать «во враждебной среде» еще не подвергшегося брендизации пространства. Эта оторванность определяет возможность возникновения различных маргинальных пространственных практик, наподобие той, к которой прибегал рабочий, использовавший бесплатные афиши, развешанные по всему городу, для оклейки стен в своей квартире (описан Ильей в докладе «Означающее post mortem»: http://vk.com/doc-91776626_387959128?dl=51155ab74b05c3cf1c). В обоих случаях, однако, отрыв пространства репрезентации от репрезентируемого пространства мыслиться Лаканом как отрыв знака от его референта, т.е. как процесс, происходящий безотносительно какого-либо социально-пространственного или исторического контекста. 4) Четвертый амфиболит выражает противоречивость, которой характеризуется отношение означающего к jouissance, т.е. к наслаждению (ограничимся здесь таким переводом этого лакановского термина для упрощения понимания). По мысли Лакана, означающее – это и запрет на получение наслаждения, и средство его получения. В отношении к jouissance преодолевается различие между формой и содержанием означающего: бессмысленная форма утверждения запрета обретает содержание в том смысле, что через нее и в ней реализуется возможность преодоления запрета. Таким образом, психоанализ мыслится Лаканом именно как средство «обнаружения jouissance субъекта в означающем» и освобождения его, таким образом, для наслаждения собственной отчужденностью, собственным самоуничтожением в языке. Четвертый амфиболит выражает собой уже не только некоторое обобщение, но и своего рода политическую программу психоанализа: если судьба субъекта – отчуждение в репрезентации означающего, то задача аналитиков – научить его принимать эту судьбу и не боятся ею наслаждаться, обретая тем самым свободу от фантазмов и самообмана. Если до этого мы имели дело с различного рода формализациями метахоры и представлениями социально-пространственных отношений в качестве отношений между субъектом и означающим, то теперь речь идет уже об утверждении позиции психоанализа как общественной практики по отношению к самому факту существования пространственно (а значит – социально-классово) обусловленного отчуждения и эксплуатации рабочего. Эта позиция оказывается умеренно-либеральной: рабочему опосредованным образом навязывается необходимость примирения с его всегда недо-поименованностью, недо-вписанностью в проект буржуазной жизни, но при этом дается своего рода «отдушина» в виде свободы (само)эксплуатации ради бессмысленной (само)эстетизации. Возможности сопротивления субъекта процессу «захвата» брендизацией ограничиваются пространством его тела и речи, а цель сопротивления сводится к наслаждению от подрыва связей между репрезентируемым и репрезентирующим пространствам. Онтологизируя в понятии означающего разрыв между пространствами репрезентации и репрезентируемыми пространствами, а также, по сути, теоретически обосновывая невозможность, иллюзорность действительного общественного присвоения и преобразования последних, Лакан сводит отношения между субъектом и формирующим его социальным пространством к единственной возможности: наслаждению речью (доклад «Лакан в универмаге II»: http://vk.com/doc-89487976_379777866?dl=33aa8a20701d2c4c34). 5) Наконец, пятый амфиболит означающего касается противоречивого отношения означающего к своему объекту: с одной стороны, означаемое как то, к чему отсылает означающее, является не внешней вещью, но «маленьким личным значением», производимым субъектом в попытке защитить себя от смертельного воздействия означающего; с другой стороны, тем, что опосредует связь одного означающего с другим, т.е. вообще делает возможным различие, на котором зиждиться символический порядок, является не что иное, как объект-причина желания, objet a. Таким образом, «всесильность и всеобщность означающего, подчиняющего и формирующего свой объект репрезентации, соседствует с противоположным утверждением о том, что означающее является следствием невозможности репрезентации, результатом воздействия на язык не-вмещаемости субъекта с его не-языковыми, не-символическими феноменами (petit a, включающий в себя тело, взгляд, голос и другие частичные материальные объекты)». Если в предыдущем амфиболите речь шла о, так сказать, политической программе психоанализа как инструмента примирения субъекта со своей собственной отчужденностью в форме наслаждения-jouissance, то в данном случае речь идет об определении объекта исследования психоанализа как научной деятельности. В этом отношении обращение к objet petit a как к формальной, телесно-материальной «стороне» означающего обусловлено необходимостью поиска «подлинного инобытия, по ту сторону» означающего, которое бы дало возможность теоретического выхода и сохранения за психоанализом статуса науки. Иными словами, предметом науки не может быть означающее, поскольку само по себе оно пусто, и только благодаря существованию объекта-причины желания субъекта его бытие наполняется смыслом и обретает функциональное значение (доклад «Означающее post mortem»: http://vk.com/doc-91776626_387959128?dl=51155ab74b05c3cf1c). Таким образом, пятый амфиболит означающего приводит нас вплотную к признанию того факта, что в психоанализе Лакана работа с пространством сводится к работе с пространством репрезентации, пространством речи. Ведь что такое соблазнительный и неуловимый объект маленького а, как не косвенное указание на пространственность любого акта высказывания, на неизбежную включенность в означающее материально-чувственного контекста его появления, его эстетической формы (и наоборот: означающее включено в контекст и этот контекст, поэтому уже всегда включен в означающее)? Причем эта пространственность включает как субъективную (влечения, тело) так и объективную (взгляд, голос) стороны. Таким образом, можно предположить, что Лакан в своей концепции объекта а вплотную подходит к обнаружению социально-пространственной природы репрезентации: «а» означает «аттракт»! Однако работа с объектом а, с пространством в рамках психоанализа никогда не выходит за пределы работы по изучению и трансформации формы репрезентации, т.е. пространства в узко специальном ключе, работы, ограничивающейся репрезентацией и никогда не выходящей за ее пределы, не обращающейся к необходимости изучения и преобразования пространств труда, досуга или жизни. Признание необходимости такого изучения означало бы для Лакана признание социально пространственной обусловленности самого психоаналитического проекта, т.е., по сути, разрушение психоанализа и переход к рауманализу. Однако в решительный момент Лакан отказывается переходить Рубикон, сохраняя за психоанализом его статус пси-практики, хотя и критикующей остальные формы психологизации, но при этом все же остающейся в ее социально-пространственных рамках – именно из-за того, что эти рамки не подвергаются ею критике и осмыслению. Итак, постараемся просуммировать все вышесказанное об амфиболитах лакановского означающего применительно к исследуемой нами структуре метахоры: - во-первых, представление об означающем как единственно возможном средстве репрезентации субъекта, одновременно уничтожающем его, отражает противоречивость взаимодействия субъекта с пространствами репрезентации в метахоре: с одной стороны, капитализм не оставляет рабочему другого выбора, кроме как взаимодействовать с образами пространства в рамках, задаваемых МЭМ-комплексом и психологизацией; с другой стороны, такое взаимодействие неизбежно предполагает политическую (а иногда и биологическую) смерть рабочего, подчинение дискурсу самоэксплуатации в надежде приобщения к Ж.-Б. П.Ж.; - во-вторых, в перформативности означающего по отношению к собственной истории и истории субъекта сказывается способ функционирования пространств репрезентации, предполагающий скрытие как субъективной (самоэксплуатация, пространственная дисциплина, «принуждение к свободе») так и объективной (использование пространственных технологий, направленных на производство эффекта естественности) сторон процесса производства этих пространств. У образа в метахоре по видимости нет истории, так же, как по видимости нет того пространства, в котором он становится образом, а также того зрителя, по отношению к которому он существует в качестве образа; - в-третьих, означающее как фундамент власти Другого, и одновременно – источник ее перманентного кризиса, является выражением кризиса «объективного» измерения производства «чистых» пространств репрезентации в метахоре. Стремясь придать Ж.-Б. П.Ж. и другим процедурам брендизации ложную универсальность посредством производства частичных пространств репрезентации, «внедряющихся» во все измерения социального пространства (подобно афишам, которыми заклеен весь город), капитализм обнаруживает внутреннюю ограниченность метахоры: часть, призванная заместить целое, выключается из цикла «правильного» потребления и сама становится, по видимости, автореферентным социальным пространством. Это обстоятельство дает повод для возникновения различных квази-политических художественных практик (например, сюрреализм), а также – философских теорий о симуляции и пр., которые стремятся захватить, трансформировать и использовать в политических целях социальное пространство репрезентации; - в-четвертых, утверждение об означающем как запрете и источнике наслаждения косвенным образом указывает на позицию самого психоанализа по отношению к процессу производства и потребления пространств репрезентации в метахоре. Вобрав в себя часть революционного запала сюрреалистов (которые оказали на творчество Лакана определенное влияние [1, с. 99]) и других деятелей художественного авангарда, Лакан лишает его всяких социально-классовых коннотаций, но при этом закрепляет их стремление работать только с пространством репрезентации, утверждая, по сути, что свобода современного субъекта реализуется только в прихождении к наслаждению от собственной самоэксплуатации в репрезентации; - в-пятых, обращаясь к несимволизируемому объекту маленького а как к действительному объекту психоанализа, Лакан все же косвенным образом признает, что любой акт репрезентации имеет пространственный характер. Однако при этом пространство репрезентации понимается им в отрыве от репрезентируемых пространств, так, как будто последние вообще не существуют, а лишь воображаются субъектом. Можно предположить, что такое понимание продиктовано тем фактом, что в 20-м веке проникновение пространств репрезентации во все социальные пространства, так же, как производство субъекта в качестве зрителя, натренированного их воспринимать и считывать, становятся настолько повсеместными в странах развитого капитализма, что приобретают форму социальной нормы и уже мыслятся в качестве «естественных» отношений субъекта к пространству. Таким образом, можно заключить, что лакановская теория означающего является идеалистически понятой трансформацией социального пространства, превращенной идеальной формой тех общественных отношений, которые складывались под воздействием процесса производства пространств репрезентации в рамках метахоры брендизации. Как мы уже отмечали выше, говоря про Лефевра, любое «общественное бытие», которое, претендуя на определенную социальную значимость, не будет при этом производить своего социального пространства, будет оставаться в пределах уже существующих идеологических и культурных рамок. Предлагаемое им «освобождение» будет действовать только в рамках определенной, конформной свободы, не нарушающей социально-классового эквилибриума, а по сути – гегемонии буржуазии. Подобную ситуацию мы наблюдаем в случае с лакановским психоанализом: утверждая возможность свободы субъекта через принятие наслаждения собственной отчужденностью в означающем (читай – самоэксплуатацией в метахоре), Лакан одновременно и обозначает классовую «неуместность» рабочего в качестве онтологической неуместности субъекта в языке, и находит для этой «неуместности» «место» в рамках существующего дискурса капиталистических отношений.

выведение

Наши теоретические поиски, приведшие нас к необходимости осмысления феномена социального пространства для критики современного капитализма, не были бы возможны без обращения к анализу теоретического наследия Жака Лакана и лакановского психоанализа в целом. Как было заявлено в нашем манифесте рауманализа: «Лаканизм – это канун превращения психоанализа в рауманализ». Что это значит? Какая аргументация в пользу этого амбициозного тезиса была предоставлена нами на протяжении этого первого года наших семинаров? В первую очередь, нами была предпринята тщательное археотерминологическое исследование понятие означающего, ключевого для всего творчества Лакана. Означающее представляло особенный интерес для нашего исследования, поскольку в концепции Лакана оно становиться краеугольным камнем, поддерживающим всю структуру его «лингво-идеалистической» теории. Напомним вкратце, о чем идет речь. Согласно Лакану, означающее представляет собой чистую репрезентацию без репрезентанта, идеальную форму без содержания, без смысла (non-sense), без пространства, слепком или отражением которого она является. Именно поэтому язык (состоящий из означающих), в основе которого лежит ошибка принятия означаемого за реальный предмет, «не предназначен для описания вещей» [4, с. 411]. В действительности он, согласно Лакану, предназначен для выражения желания, которое может быть «выговорено» только в срыве привычной воображаемой связи между означаемым и означающим и акцентировании внимания на самой материальности речи (оговорки и non-sense). Означающее – это призрак, надсадно возвещающий лишь одну «истину»: все существующее, в том числе субъект, существует лишь постольку, поскольку оно представлено в языке; но эта представленность требует буквального умершвления, дематериализации субъекта или вещи, превращения в знак; все, что остается от материальности и пространственности предмета – это несимволизируемый, неименуемый, окутанный загадочностью объект желания маленькое а, за которым стоит зловещая Вещь; субъекту остается бесконечно колебаться «меж двумя смертями»: умершвлением-репрезентацией в означающем или растворением в Вещи (см. доклад «Введение»). Однако приговор, выносимый субъекту означающим далеко не так однозначен и категоричен, как может показаться. В этом нас убедило обращение к тексту лакановских семинаров, в которых понятие означающего предстает во всей своей противоречивой и вполне жизненной, историчной полноте. Благодаря теоретической работе, проделанной Ильей, мы теперь можем говорить о пяти амфиболитах означающего – безсистемных «геологических» наслоениях, нерафинированных теоретических «слепках», в каждом из которых мы обнаруживаем один из аспектов уязвимости означающего, его открытости влиянию внешних социально-пространственных факторов. Некоторые из амфиболитов по-своему выражают и искажают процесс метахоры капиталистического пространства, другие – косвенным образом указывают на место и функцию психоанализа в этом процессе. Вкратце изложим содержание всех пяти амфиболитов, выявленных Ильей: 1) Означающее как средство репрезентации / уничтожения субъекта. Представление об означающем как единственно возможном средстве репрезентации субъекта, одновременно уничтожающем его, отражает противоречивость взаимодействия субъекта с пространствами-репрезентациями в метахоре: с одной стороны, капитализм не оставляет рабочему другого выбора, кроме как взаимодействовать с образами и знаками пространства в рамках, задаваемых МЭМ-комплексом и психологизацией (прими правила буржуазно-жертвенного проекта жизни, или умри); с другой стороны, такое взаимодействие неизбежно предполагает политическую (а иногда и биологическую) смерть рабочего, подчинение дискурсу самоэксплуатации в надежде приобщения к Ж.-Б.П.Ж.; 2) Означающее как понятие и как феномен в жизни субъекта не имеет истории / Историчность означающего обнаруживает себя в анализе теоретических заимствований Лакана и в анализе пространств «доэдипальной» субъективации ребенка. В перформативности означающего по отношению к собственной истории и истории субъекта сказывается способ функционирования пространств-репрезентаций, предполагающий скрытие как субъективной (самоэксплуатация, пространственная дисциплина, «принуждение к свободе») так и объективной (использование пространственных технологий, направленных на производство эффекта естественности) сторон процесса производства этих пространств. У пространства-репрезентации в метахоре по видимости нет истории, так же, как по видимости нет его пространственности, а также того зрителя, который воспринимает его находясь в особом пространстве. 3) Означающее находит свое основание в Другом как «месте речи» / Другой сам является не более чем пустым, самореферентным означающим. Означающее как фундамент власти Другого, и одновременно – источник ее перманентного кризиса, является выражением кризиса «объективного» измерения производства «чистых» пространств-репрезентаций в метахоре. Стремясь придать Ж.-Б. П.Ж. и другим процедурам брендизации ложную универсальность посредством производства частичных пространств-репрезентаций, «внедряющихся» во все измерения социального пространства (подобно афишам, которыми заклеен весь город), капитализм обнаруживает внутреннюю ограниченность метахоры: часть, призванная заместить целое, выключается из цикла «правильного» потребления и сама становится, по видимости, автореферентным социальным пространством. Это обстоятельство дает повод для возникновения различных квази-политических художественных практик (например, сюрреализм), а также философских теорий о симуляции и пр., которые стремятся захватить, трансформировать и использовать в политических целях пространства-репрезентации. 4) Означающее – это запрет наслаждения (jouissance) / единственно доступное субъекту средство его получения. Утверждение об означающем как запрете и источнике наслаждения косвенным образом указывает на позицию самого психоанализа по отношению к процессу производства и потребления пространств-репрезентаций в метахоре. Вобрав в себя часть революционного запала сюрреалистов (которые оказали на творчество Лакана определенное влияние [1, с. 99]) и других деятелей художественного авангарда, он лишает его всяких социально-классовых коннотаций, но при этом закрепляет их стремление работать только с пространствами-репрезентациями, утверждая, по сути, что свобода современного субъекта реализуется исключительно в прихождении к наслаждению от собственной «смертельной» самоэксплуатации в производстве себя в качестве пространства-репрезентации. 5) Объект означающего – означаемое – производится самим означающим посредством субъекта и имеет воображаемый, вторичный статус / objet a только и делает возможным связь одного означающего с другим. Обращаясь к несимволизируемому объекту маленького а как к действительному объекту психоанализа, Лакан все же косвенным образом признает, что любой акт репрезентации имеет пространственный характер. Однако при этом пространство-репрезентация понимается им в отрыве от пространств-репрезентантов, так, как будто последние вообще не существуют, а лишь воображаются субъектом. Можно предположить, что такое понимание продиктовано тем фактом, что в ХХ веке проникновение пространств-репрезентаций во все социальные пространства, так же, как производство субъекта в качестве зрителя, натренированного их воспринимать и считывать, становятся настолько повсеместными в странах развитого капитализма, что приобретают форму социальной нормы и уже мыслятся в качестве «естественных» отношений субъекта к пространству. Таким образом, можно заключить, что лакановская теория означающего является идеалистически понятой трансформацией социального пространства, превращенной идеальной формой тех общественных отношений, которые складывались под воздействием процесса производства пространств репрезентации в рамках метахоры брендизации. Утверждая возможность свободы субъекта через принятие наслаждения собственной отчужденностью в означающем (читай – самоэксплуатацией в метахоре), Лакан одновременно и указывает на классовую «неуместность» рабочего – но только в качестве онтологической неуместности субъекта в языке, и находит для этой «неуместности» «место» в рамках существующего дискурса капиталистических отношений. Для обобщения трансформаций социального пространства, связанных с универсализацией метахоры, было предложено понятие психологизации. Под психологизацией понимается процедура обоснования посредством научного дискурса необходимости трансформации социального пространства капитализма, включающая в себя обуржуазивание рабочего, а также распространение и нормализация нормативов и предписаний МЭМ-комплекса (доклад «Психологизация означающего»). Если под психологией следует понимать научную дисциплину (или точнее – комплекс научных и квазинаучных дисциплин), объектом изучения которой является современный буржуазный субъект, то психологизация является пространственной процедурой, определяющей возможность его познания и описания в качестве такового. Иными словами, психологизация является социально-пространственной «изнанкой» психологии, той пуповиной, которая связывает психологическое знание с властными отношениями капитализма. В рамках широкого контекста психологизации частичных пространств капитализма, лакановская версия психоанализа занимает умеренно-либеральную позицию. Лакан критикует психологию, указывая на идеологию капиталистического общества как на фундаментальную рамку и базис ее теоретического нарратива. Однако при этом острие его критики вонзается не достаточно глубоко, не задевая самих пространственных оснований разворачивания этого нарратива. Лакан не подвергает анализу психологизацию социального пространства, поэтому его теория остается вполне в ее власти, лишь намечая траекторию, но не совершая действительного выхода за пределы ее дискурса. Эту задачу, задачу, которую не мог поставить перед собой Лакан, берет на себя рауманализ, тем самым и продолжая (в отношении критики психологии и современного субъекта), и развенчивая (показывая действительные социально-пространственные основания его категорий) его дело.