Пространство

Материал из raumanalysis
Перейти к навигации Перейти к поиску

Понятие (социального) пространства (семинар "Фотография как а-утопия")

В текстах Маркса, в том числе в первом томе «Капитала» можно найти термины, отсылающие к пространству как эмпирической-территориальной данности (пространственный - räumlich, пространство - Raum), но при этом в их окружении находятся термины, из которых можно создать понятие социального пространства. В некоторых фрагментах, термины, находящиеся в окружении «пространственной» лексики, имеют теоретическое содержание, ввиду особой плотности категорий, с которыми они взаимодействуют. Что это значит? Общим правилом для определения теоретического содержания этих терминов будет соблюдение следующего критерия отбора: если устоявшиеся, уже имеющие определения, понятия в теории семантически связаны с терминами, которые не имеют определения, и не стали полноценными понятиями в теории, то возникает необходимость такого определения исходя из подобной смысловой связи; кроме того, будет произведен поиск контекстов употребления этих терминов для создания из них полноценных понятий. Так обосновывается конструирование несуществующих доселе определений понятий через создание их теоретического содержания из подобной семантической связи терминов. Таким образом, целью настоящего доклада будет интерпретация некоторых положений из текстов Маркса, из которых можно сконструировать не-эмпирическое, не-территориальное, не-географическое понимание социального пространства. Итак, во фрагменте, который будет приведен ниже, термин «пространственный» (räumlich) связывается с совокупностью других понятий исторического материализма, а именно, формами рабочего времени (необходимый и прибавочный труд), способом производства (феодализм, капитализм), классами (крестьянин, боярин; капиталист, рабочий), формой видимости (Erscheinungsform). Кроме того, характеризуя особенности взаимоотношений форм рабочего времени при капитализме, Маркс пишет о «распадении» и «слиянии»:

Предположим, что рабочий день состоит из 6 часов необходимого труда и 6 часов прибавочного труда. <…> Но это распадение рабочего времени незаметно. Прибавочный труд и необходимый труд сливаются вместе. <…> Иначе обстоит дело с барщинным трудом. Необходимый труд, который выполняет, например, валашский крестьянин для поддержания собственного существования, пространственно отделен от его прибавочного труда на боярина. Первый труд он выполняет на своем собственном поле, второй — в господском поместье. Обе части рабочего времени существуют поэтому самостоятельно, одна рядом с другой. В форме барщинного труда прибавочный труд точно отделен от необходимого труда. Это различие в форме проявления, очевидно, ничего не изменяет в количественном отношении между прибавочным трудом и необходимым трудом. Три дня прибавочного труда в неделю остаются тремя днями труда, который не создает эквивалента для самого рабочего, будет ли этот труд называться барщинным или наемным трудом. (23, 248).

Проанализируем теперь этот фрагмент по предложениям, начиная с разбора того предложения, где упоминается термин «пространственный».

Необходимый труд, который выполняет, например, валашский крестьянин для поддержания собственного существования, пространственно отделен от его прибавочного труда на боярина. // Die notwendige Arbeit, die z.B. der walachische Bauer zu seiner Selbsterhaltung verrichtet, ist räumlich getrennt von seiner Mehrarbeit für den Bojaren.

Пространственная отделенность имеет следующие определения: 1) производственные отношения, то есть, собственность крестьянина на средства производства собственных жизненных средств (поле) (23, 246); 2) политическое принуждение к отправлению прибавочного труда (труд в господском поместье, передача части продуктов своего труда феодалу); 3) прибавочный труд осязательно отделен от необходимого труда. Маркс показывает функционирование феодальных производственных отношений, выражающихся в пространственной (территориальной) отделенности форм рабочего времени, а, следовательно, их осязательности. В этом фрагменте пространственная отделенность делает осязательным неоплаченный прибавочный труд крестьянина. Эта определенность будет важна для выяснения специфики капиталистических производственных отношений. Однако необходимо все же остановиться на моменте пространственной отделенности, чтобы указать на то, что Маркс показывает качественную характеристику этого термина, которая в общем и целом зависима от эмпирически-территориальной, натуралистической определенности: естественно-природная определенность феодального способа производства показывает противоположность форм рабочего времени, классовый антагонизм (сущность находится на поверхности, в форме видимости; сущность и видимость совпадают). Для Маркса важно показать, что пространственная характеристика функционирует в связи со временем, а точнее, является показанием, проявлением последнего. Речь здесь идет о том, что естественно-природная форма средства труда (земля) в сочетании с отношениями собственности делает невозможным слияние форм рабочего времени, показывает их действительное различие через внешнюю пространственную (эмпирически-территориальную, натуралистическую) противоположность. Итак, для Маркса, исходя из данного фрагмента, пространство – это не что иное, как территория, разделяющая места производства или обозначающая места производства. Важнейшей характеристикой пространственной отделенности является то, что она определяется естественно-природными характеристиками. Социальность пространства при феодализме обусловлена естественно-природностью предмета производства, территорией, частичным господством частной собственности. В начале фрагмента Маркс характеризует соотношение форм рабочего времени при капитализме посредством терминов «незаметность», «слияние». Исходя из этих терминов, мы сконструируем понятие социального пространства.

Но это распадение рабочего времени незаметно. Прибавочный труд и необходимый труд сливаются вместе. // Aber dies ist nicht sichtbar. Mehrarbeit und notwendige Arbeit verschwimmen ineinander.

Итак, при капитализме необходимая и прибавочная формы рабочего времени функционируют совместно и одновременно, а это означает, что труд для воспроизводства рабочей силы, труд «на себя», совмещается с трудом для воспроизводства общественного отношения, для производства свободного времени, труда «для/на другого», который в данном случае направляется на воспроизводство класса капиталистов, прибавочной стоимости. Маркс употребляет слово «sichtbar» (нем. видный, заметный; ist nicht sichtbar – незаметно, невидимо) для обозначения этого совмещения. Но что значит быть (не)видным, (не)заметным, с точки зрения Маркса? Приведем фрагменты, в которых упоминается этот термин: в контексте относительной формы стоимости, «телесная форма [холста] играет роль видимого [sichtbare] воплощения, всеобщей общественной оболочки всякого человеческого труда» (77 рус. изд; 81 нем); «загадка денежного фетиша есть лишь ставшая видимой [sichtbar], слепящая взор загадка товарного фетиша» (103 рус, 108 нем); «стоимость железа, холста, пшеницы и т. д. существует, хотя и невидимо [unsichtbar], в самих этих вещах; она выражается в их равенстве с золотом, в их отношении к золоту» (105 рус., 110 нем); в процессе обращения видны [sichtbar] только деньги, а не двусторонняя форма движения товара (125, 126 рус.; 129 нем); «прибавочная стоимость не может возникнуть из обращения; следовательно, для того чтобы она возникла, за спиной обращения должно произойти нечто такое, чего не видно [unsichtbar] в самом процессе обращения» (176 рус.; 179 нем.); капитал «с помощью невидимых [unsichtbare] нитей приводит в движение целую армию домашних рабочих, рассеянных в больших городах и в деревне» (472 рус.;485-486 нем.); в форме видимости (зарплате) реальное отношение (факт неоплаченного труда) становится невидимым [unsichtbar] (562 нем.); «римский раб был прикован цепями, наемный рабочий привязан невидимыми [unsichtbare] нитями к своему собственнику» (586 рус., 562 нем.); кредит «посредством невидимых [unsichtbare] нитей стягивает в руки индивидуальных или ассоциированных капиталистов денежные средства» (640 рус., 655 нем.). Итак, согласно Марксу, видимое-заметное является характеристикой чувственно воспринимаемого предмета, представляющего собой некоторое общественное отношение: холст – общественный труд; деньги-золото – товарный обмен. Невидимое-незаметное характеризует конкретно-историческое общественное бытие, идеальную форму предмета, исторический процесс, который невозможно чувственно-предметно зафиксировать: стоимость, прибавочная стоимость и прибавочный труд при капитализме, подчиненность рабочих капиталу; функция кредита; появление домашних рабочих. Стоит отметить, что Маркс три раза употребляет словосочетание «невидимые нити» (unsichtbare Fäden) для метафорического обозначения стихийного капиталистического процесса: создания рабочей силы, концентрации капиталов. Таким образом, «распадение рабочего времени» невозможно чувственно-предметно зафиксировать, поскольку совмещение, сосуществование форм рабочего времени приобрело сугубо идеальное, социальное существование. Далее, Маркс пишет о «слиянии» прибавочного и необходимого форм рабочего времени, употребляя слово «verschwimmen» (нем. расплываться, размываться). Это слово Маркс также использует, когда говорит, что в химическом производстве «различие между главным материалом и вспомогательным материалом исчезает [verschwimmt], потому что ни один из применяемых сырых материалов не появляется вновь в качестве субстанции продукта» (193 рус., 197 нем.), а также, когда описывает точку зрения капиталиста, который схватывает лишь видимость, когда говорит об источнике стоимости: «стоимость средств производства — веретен и т. д. — <…> неразрывно сливается [verschwimmt] с их капиталистическим свойством самовозрастать, или ежедневно поглощать определенное количество чужого дарового труда» (330 нем., 321 рус.). Итак, слияние делает невозможным отделение элементов производственного процесса (в контексте химии) и конкретно-исторического свойства предмета от его общественного бытия (в контексте капиталиста). Таким образом, слияние скрывает подлинную действительность капиталистических производственных отношений, поскольку выделить чувственно-предметно момент и место эксплуатации невозможно. Слияние в контексте капитализма – это идеальная, социальная, сверхчувственная характеристика общественных производственных отношений, то есть характеристика неразрывного существования форм рабочего времени. Итак, исходя из двух характеристик, данных Марксом капиталистическому способу производства, можно сконструировать теоретическое содержание термина социальное пространство: это форма незаметного, идеального, социального сосуществования, совмещения форм рабочего времени-труда, их слияния. Итак, при капитализме на первый план выходят социальные характеристики процесса производства (все средства производства находятся в частной собственности), т. е. соотношение форм рабочего времени обусловлено не естественно-природными факторами (пространственная отделенность при феодализме), а социальными. Именно поэтому можно говорить о социальном пространстве капитализма.

В форме барщинного труда прибавочный труд точно отделен от необходимого труда. Это различие в форме проявления [diese verschiedne Erscheinungsform – эти различные формы видимости], очевидно, ничего не изменяет в количественном отношении между прибавочным трудом и необходимым трудом. Три дня прибавочного труда в неделю остаются тремя днями труда, который не создает эквивалента для самого рабочего, будет ли этот труд называться барщинным или наемным трудом. // In der Form der Fronarbeit ist die Mehrarbeit genau abgeschieden von der notwendigen Arbeit. An dem quantitativen Verhältnis von Mehrarbeit und notwendiger Arbeit ändert diese verschiedne Erscheinungsform offenbar nichts. Drei Tage Mehrarbeit in der Woche bleiben drei Tage Arbeit, die kein Äquivalent für den Arbeiter selbst bildet, ob sie Fronarbeit heiße oder Lohnarbeit.

Далее, Маркс характеризует пространственное отделение и то, что мы определили как социальное пространство (как единство двух характеристик: незаметности и слияния) в качестве формы видимости . Употребление термина «форма видимости» (Erscheinungsform) существенно проясняет подход Маркса к пространственному отделению и социальному пространству [5, c. 248; 6, s. 251]. Что такое форма видимости? С одной стороны, это внешнее, видимостное, случайное, эмпирическое выражение существенных, необходимых, всеобщих отношений. Маркс указывает в первом томе «Капитала», что в форме видимости спрятаны существенные отношения (в потребительной стоимости спрятана меновая стоимость; в деньгах спрятаны стоимостные отношения между товарами, стоимостная мера товаров, рабочее время и пр.). То есть, форма видимости имеет функцию скрытия [6, s. 105, 109, 335, 425]; поэтому Маркс указывает на путь познания, который должен быть двунаправленным: от формы видимости к сущности и от сущности к форме видимости [6, s. 62]; форма видимости также выражает, показывает. С другой стороны, форма видимости обозначает превращение общественного бытия предмета в другую бытийную определенность, функцию. Так, железо является формой видимости тяжести в условиях измерения другой вещи на весах, или потребительная стоимость отдельного товара начинает исполнять функцию меновой стоимости, а золото превращается во всеобщий стоимостный эквивалент при капитализме [6, s. 70, 71, 104] и пр. Таким образом, пространственное отделение и социальное пространство проявляют временную характеристику рабочего времени. Однако при капитализме слияние как форма видимости еще и скрывает существенные, необходимые отношения – эксплуатацию, в то время как при феодализме видимость совпадает с сущностью; именно поэтому Маркс и пишет, что это «различные формы видимости». Другими словами, социальное пространство обусловлено производственными отношениями капитализма, а именно, частной собственностью на все средства производства, что делает невозможным пространственное отделение форм рабочего времени. Социальное пространство характеризуется незаметностью, не-территориальностью, идеальностью отделенности форм рабочего времени. Социальное пространство определяется через форму видимости в двух смыслах этого понятия: оно представляет другую характеристику общественного бытия, то есть время и скрывает существенные, необходимые отношения, а именно эксплуатацию. Социальное пространство невозможно теоретически свести к территориальной, эмпирически, чувственно-воспринимаемой отделенности форм рабочего времени. В этом заключается качественная характеристика социального пространства . Итак, социальное пространство – это форма незаметного, идеального сосуществования, совмещения форм рабочего времени-труда, их слияния, создающее видимость отсутствия эксплуатации. Далее, Маркс через некоторое время снова возвращается к терминам «пространство», «пространственный», но уже в контексте оплаты труда и отличия капитализма от феодализма и рабовладельческого способа производства. Данный фрагмент анализировать подробно излишне, поскольку здесь встречается практически тот же состав понятий, что и в предыдущем фрагменте (формы рабочего времени, способ производства, классы), но при этом появляются термины «видимость» (erscheint) и «скрывается» (verbirgt), однако они непосредственно не относятся к данному фрагменту (хотя и семантически включены в понятие формы видимости ):

форма заработной платы стирает всякие следы разделения рабочего дня на необходимый и прибавочный, на оплаченный и неоплаченный труд. Весь труд выступает [erscheint] как оплаченный труд. При барщинном труде труд крепостного крестьянина на самого себя и принудительный труд его на помещика различаются между собой самым осязательным [handgreiflich sinnlich – букв. осязательно чувственно] образом, в пространстве и времени [räumlich und zeitlich]. При рабском труде даже та часть рабочего дня, в течение которой раб лишь возмещает стоимость своих собственных жизненных средств, в течение которой он фактически работает лишь на самого себя, представляется [erscheint] трудом на хозяина. Весь его труд представляется [erscheint] неоплаченным трудом. Наоборот, при системе наемного труда даже прибавочный, или неоплаченный, труд выступает [erscheint] как оплаченный. Там отношение собственности скрывает [verbirgt] труд раба на себя самого, здесь денежное отношение скрывает даровой труд наемного рабочего.

Итак, хотя можно предположить, что при рабстве тоже существует слияние, обусловленное отношениями собственности, которое делает незаметным распадение форм рабочего времени, но при этом отсутствует форма видимости в смысле скрытие эксплуатации. При рабстве, как, впрочем, и при феодализме, не скрывается эксплуатация, поскольку, в первом случае, раб целиком и полностью принадлежит господину, а во втором случае, крепостной осязательно-чувственно может отделить необходимый труд от прибавочного. Характеристикой скрытия при рабстве является скрытие необходимого труда, а не прибавочного. Таким образом, это неантагонистическое скрытие, не содержащее в себе значимость формы видимости при капитализме. Контекст социального пространства усложняется заработной платой, которая, по видимости, охватывает собой весь рабочий день, хотя в действительности – только стоимость товара – рабочей силы, то есть, необходимый труд, а не прибавочный: социальное пространство как (незаметность, слияние) форма видимости дополняется зарплатой как формой видимости. Итак, мы определились со значением терминов, в окружении которых Маркс употребляет термин «räumlich» в двух вышеприведенных фрагментах и даже попытались дать ему предварительную концептуализацию пространственной отделенности и социальному пространству исходя из выясненных значений. Теперь следует дать более детальную разработку концептуализации понятия социального пространства. Обратимся к тому, как Маркс выстраивает свое изложение соотношение форм рабочего времени при капитализме, ведь в последовательности употребления и связи терминов кроется особая логика определения социального пространства. Итак, Маркс начинает с незаметности распадения форм рабочего времени. Социальное пространство, следовательно, определяется через сверхчувственность, идеальность его способа существования. Социальное пространство – это то, что делает невидимым распадение форм рабочего времени. Характерно, что Маркс начинает говорить о рабочем и времени его труда и не упоминает о том, «где» этот труд происходит, в отличие от «где» труда валашского крестьянина. Следовательно, социальное пространство не является контейнером, «где» производственного процесса, местом производства, но характеристикой распадения форм рабочего времени. Социальное пространство не является чувственно-предметной характеристикой, на что также указывает «незаметность». Далее, Маркс пишет о прибавочном и необходимом труде, которые сливаются вместе. В данном случае, социальное пространство определяется как слияние форм труда. Как и в случае с химическим производством, сущность самого предмета – капиталистических производственных отношений – производит слияние форм труда, подобно слиянию основных и дополнительных ингредиентов химической реакции. Таким образом, социальное пространство здесь обретает эмпирическую форму, что также подчеркивается дальнейшим сравнением с пространственностью (территориальностью) форм труда, форм рабочего времени в барщинном труде. При этом такая эмпирическая форма не проявляет, а скрывает сущность социального пространства, поскольку исходя из его идеальности, слияние – это не эмпирический процесс (господское поместье + поле крестьянина), но характеристика производственных отношений, которая при этом делает невозможным различие одной формы труда от другой. По аналогии с химическим производством, где сырые материалы посредством слияния создают новую субстанцию продукта, слияние форм труда при капитализме создают товар, чувственно-воспринимаемую вещь, в которой обе формы труда исчезают. Можно предположить, что незаметность как обозначение идеальности социального пространства дополняется слиянием, в котором уже зафиксирована чувственно-предметная сторона пространства, но в контексте представленности в ней идеального и одновременного скрытия этой представленности; этот последний момент скрытия отличает социальное пространство от пространственной (территориальной) отделенности при феодализме. В этом смысле дополнение этого терминологического ряда (незаметность-слияние) термином «форма видимости» кажется вполне органичным, замыкающим этот ряд, поскольку в нем подчеркивается онтологическая и гносеологическая стороны пространства: эмпирическая форма, скрывающая существенные отношения, качество (пространство) представляющее-скрывающее количество (время), а также движение мысли от формы видимости к сущности и обратно. С точки зрения прибавочного времени, прибавочного труда, Маркса не интересует социальное пространство, поэтому незаметность-слияние – это всего лишь повод говорить о времени, количественном отношении форм рабочего времени. Однако если с количественной стороны отличий между барщиной и наемным трудом нет, то с качественной стороны отличия есть. Социальное пространство как сугубо капиталистический феномен определяется через идеальное, сверхчувственное (незаметное) слияние форм рабочего времени, создающее форму видимости, которое скрывает само это слияние и незаметность, что делает невидимым эксплуатацию. Что касается названия нашего семинара, а именно «рауманализа», то Маркс в рукописях 1863-1865 гг. отмечает, что «<…> совпадение прибавочной стоимости с неоплаченным чужим трудом [при феодализме – И.И.] не нуждается <…> в анализе, потому что оно существует здесь еще в своей очевидной, осязательной форме». То есть, при пространственной (территориальной) отделенности форм рабочего времени анализ не нужен; видимость совпадает с сущностью, наука излишня (при феодализме политэкономии не существовало). Однако когда возникает то, что мы назвали социальным пространством, анализ как раз и необходим, поскольку видимость с сущностью не совпадает. Хотя термин «raum» употребляется Марксом сугубо в качестве обозначения территории, места, именно в контексте употребления этого термина удалось найти термины, из которых было сконструировано понятие социального пространства. Поэтому рауманализ буквально означает «raum», который требует анализа и в терминологическом и в теоретическом смыслах: во-первых, нужно проанализировать контекст и значение этого термина у Маркса, во-вторых, только социальное пространство или, говоря терминами, Маркса, слияние, незаметность, форма видимости, требуют анализа.


14

У Карла Маркса нет понятия пространства, и уж тем более нет понятия социального пространства; но это совсем не значит, что их нельзя эксплицировать из его сочинений (как об этом думает целая плеяда авторов: Эдвард Сойя [29, p. 62], Поль Клаваль [15, p. 76, 81], Анри Лефевр [24, p. 192, 211]; Анжей Зеленич предлагает «опространствить» Маркса [36, p. 6] и пр.). Из большого количества фрагментов, где упоминается слова «пространство» (Raum), «пространственный» (räumlich) можно извлечь подлинное значение, а значит – и содержание понятия пространства у Маркса. Таким образом, он оставил возможность для дальнейшей разработки своего учения в этом направлении. Понимание этих фрагментов крайне необходимо, поскольку сегодня фактор социального пространства является краеугольным для функционирования капиталистического общества, а значит – и нас самих. Кроме того, детальное рассмотрение и попытка эксплицирования этого понятия поможет противостоять лакановскому лингвидеализму, а также идеализму его последователей, крепко стоящему на ногах в современной социальной философии (например, как будет показано, таким последователем стал Жан Бодрийяр). Итак, Маркс в «Капитале» несколько раз упоминает о том, что труд валашского (читай: феодального) крестьянина, направленный на воспроизводство его существования, пространственно отделен от прибавочного труда на боярина. В капиталистическом обществе, рабочий не имеет средств производства в своей собственности, поэтому необходимый труд и прибавочный труд сосуществуют в одном пространстве, находящемся в частной собственности капиталиста, то есть, «<…> это распадение рабочего времени незаметно», они «<…> сливаются вместе» [4, c. 248; 26, s. 251]. Таким образом, пространство здесь понимается в качестве места производства (в одном случае, это поле крестьянина, в другом – господское поместье, а в третьем – место капиталистического производства). Однако в нем не только производится некоторый продукт, но и воспроизводится определенный способ производства вместе с классовыми отношениями, рабочей силой и распределением прибавочного, общественного труда (в случае, феодального и капиталистического способов производства, затрагиваемых в этих фрагментах – присвоением результатов прибавочного труда господствующим классом). Как пишет Маркс, особая организация пространства ничего не изменяет в количественном соотношении необходимого и прибавочного труда, но зато качественно определяет выражение характера эксплуатации: у капиталиста проявляется в удлинении времени труда у рабочего, а у боярина – в увеличении барщинных дней. Следовательно, пространство это место фактического производства и воспроизводства общественных, производственных отношений. Важным концептуальным моментом является то, что особая организация пространства называется Марксом «формой проявления (видимости) [Erscheinungsform]». Это значит, что понятие пространства связывается Марксом с диалектикой видимости-явления-сущности, позаимствованной им у Фридриха Гегеля. Таким образом, понимание пространства как места производства-воспроизводства усложняется тем, что статус места обретает характеристику видимости, формы проявления по отношению к производству-воспроизводству. То есть, отношения пространства к общественным отношениям неоднозначны в смысле раскрытия сущности последних, но при этом только в пространстве происходит производство-воспроизводство общественных, производственных отношений; то есть, пространство выражает, проявляет общественные, производственные отношения, но при этом при капитализме оно их не выражает, то есть, эти отношения выражаются видимостно. В чем состоит эта неоднозначность на уровне диалектической вертикали «видимость-явление-сущность» (которую можно сократить и написать как: «видимость-сущность»)? Дальше по тексту «Капитала» Маркс снова обращается к различию пространственной организации в разных способах производства, показывая, что пространственная совмещенность необходимого и прибавочного времени приводит к формированию видимости того, что в форме заработной платы труд рабочего является полностью оплаченным (erscheint – [26, s. 562]; в русском переводе полностью утерян диалектический контекст этого слова: «выступает», «представляется» - [4, c. 550]). Денежные отношения скрывают (verbirgt) неоплаченный, даровой труд рабочего. Но при этом Маркс не отмечает, – и по необходимости, поскольку его задачей является выяснение закона движения капиталистического способа производства, а наша – выяснение закона его легитимации – что предпосылкой скрытия в деньгах (зарплате) является скрытие в характерной, капиталистической пространственной организации, в которой отсутствует, по видимости, различие между необходимым и прибавочным трудом. Отношения собственности, выраженные в пространстве, делают, по видимости, труд рабочего полностью оплаченным, что основывается на скрытии известного различия в пространстве. То есть, пространство как форма проявления проявляет характер производства-воспроизводства общественных отношений как неантагонистический (при капитализме, например); это форма проявления покоится на денежном выражении, основывающейся на видимости отсутствия различия необходимого и прибавочного труда в пространстве. Одним словом, пространство – это форма проявления и, в определенных условиях, скрытия производства-воспроизводства общественных отношений (в рабовладельческом обществе полностью неоплаченный труд скрывается отношениями собственности; при капитализме скрывается неоплаченный труд и создается видимость оплаченного труда отношениями собственности, выраженной в особой организации пространства и деньгами). Другими словами, пространство это место производства-воспроизводства, выступающее в форме проявления, видимостно выражая сущность общественных отношений производства-воспроизводства при капитализме. Далее, Маркс пишет, что на превращении цены и стоимости рабочей силы в цену и стоимость труда, то есть, на той видимости, что оплачивается весь труд рабочего, а не рабочая сила как товар, купленный капиталистом, - вот на этом превращении покоятся «<…> все правовые представления как рабочего, так и капиталиста, все мистификации капиталистического способа производства, все порождаемые им иллюзии свободы, все апологетические увертки вульгарной политической экономии» [4, с. 550]. Не только денежное отношение обретает свойство этого превращения, как думает Маркс, но особый способ производства-воспроизводства общественных отношений, выраженный в пространстве, создает возможность для денег обрести их новое свойство. Таким образом, пространство находится между общественным бытием, хотя при этом общественное бытие, по Марксу, всегда пространственно, - и общественным сознанием, идеологией. Вместо диады, развитой Марксом во «Введении к критике политической экономии» (1859 г.), получается триада в «Капитале» (1867 г.): бытие-пространство-сознание, в которой место пространства определяется тем, что бытие пространственно, а сознание в форме идеологии выражает не столько бытие, сколько особую пространственную организацию бытия, производящую видимость. Следовательно, видимость, выражаемая в идеологии, является отражением практически функционирующей, пространственной видимости, скрывающей общественно-бытийные отношения. Пространство приобретает свойство скрывать отношения, поскольку при капитализме оно приватизируется, что по видимости уничтожает различие между необходимым и прибавочным трудом. Итак, пространство – это место производства-воспроизводства общественных отношений, функционирующее как форма проявления, скрытия последних, создающая видимость в качестве основы для идеологических представлений. Следовательно, здесь уже есть локальная, медиальная и скрывающая определенности пространства, по Марксу. Но капиталистическое пространство транс-локально, оно глобально, поскольку товарам необходимо найти потребителя для реализации, заложенной в них прибавочной стоимости. Поэтому при капитализме пространство уничтожается временем (die Vernichtung des Raums durch die Zeit – [27, s. 430]). Революционизирование транспортных средств также необходимо для капитализма, как и производство средств производства, то есть, постоянного капитала; например, как пишет Маркс, условием развития машинной, крупной промышленности является развитие железнодорожного транспорта. Уничтожение пространства означает сведение его физической плотности, социальной определенности до количественной определенности – времени прохождения, пересечения. Таким образом, пространство как место производства-воспроизводства общественных отношений уничтожается временем без(раз)личного, вещного обращения капитала. Ранее было оговорено, что пространство это, кроме всего прочего, место воспроизводства рабочей силы (необходимый труд), это место воспроизводства жизни рабочего. В контексте потребления и жизни определенность пространства наполняется новым содержанием. Маркс пишет, что жизнь рабочего «<…> сводится к самой безнадежной деградации, к лишению здоровья, домашнего уюта, досуга и здорового удовольствия на свежем воздухе. Чрезмерное истощение сил рабочих из-за долгого осуществления ими монотонной деятельности создало привычку не думать и не размышлять. У них нет физических, интеллектуальных или моральных развлечений, за исключением худшего их вида, все действительные радости жизни находятся далеко от них. Существование большей части рабочих в рамках нынешней системы, одним словом, совершенно невыносимо» [27, s. 609]. Так, анализ пространства, можно предположить, углубляется бытовыми, эстетическими, моральными, физиологическими и пр. сторонами жизни рабочего. Пространство выступает здесь в качестве положительной, формирующей, цивилизующей силы, недоступной для рабочих. Другими словами, пространство как место жизни, досуга, удовольствия рабочего эквивалентно необходимому труду, то есть, тому количеству стоимости, которое необходимо для воспроизведения его в качестве рабочего. Кроме социальной онтологии пространства Маркс упоминает о гносеологии пространства. В «Нищете философии» (1847) Маркс, отмечая характерную особенность метода Жозефа Прудона, указывает на то, что последний всякую вещь превращает в логическую категорию. Приводя в пример дом, Маркс пишет, что если абстрагироваться от всех его индивидуальных особенностей (Individualitat eines Hauses ausmacht) – материалов, из которых он сделан, измерения его пространства (von den Dimensionen dieses Raumes abstrahiert), человеческих и вещественных «акциденций» (Akzidenzien, Menschen oder Dingen), то у Прудона получатся лишь категории количества, субстанции [25, s. 127] и пр. В этом тексте Маркс впервые упоминает термин «пространство» (Raum) для критики идеализма. Важно отметить, что он в этом фрагменте противопоставляет абстракцию и анализ (denn es handelt sichum Abstraktion, nicht um Analyse), что также является свидетельством того, что здесь речь идет о принципиальном методологическом различии. Анализ предполагает выведение индивидуальности явления во всей его содержательности, во всех его человеческих и вещественных свойствах; абстракция же сводит все многообразие индивидуальных качеств явлений к логическим категориям. В этом отрывке Маркс негативно маркирует слово «пространство», которое также может быть использовано в качестве логической абстракции, редуцирующей действительное многообразие к схеме. Это утверждение можно понять в качестве предостережения от догматизации и фетишизации категории пространства. Более того, в вышеприведенных фрагментах в «Капитале» Маркс, упоминая о пространстве, постоянно показывает этот феномен в исторической, компаративистской перспективе: каждый способ производства производит особую пространственную организацию общественного бытия. Итак, по итогам экспликации понятия пространства у Маркса предварительно нужно сказать, что пространство определяется последним как форма проявления (то есть, производящая видимость) и скрытия общественных отношений, как место производства-воспроизводства общественных отношений, как основа для формирования идеологических воззрений. Материалистический подход к изучению пространства является аналитическим, а не опирающимся на абстракцию, а значит – он предполагает выделение многообразия человеческих и вещественных сторон пространства, обнаружение его истории, связей с воспроизводством общественной жизни, определенного порядка общественных отношений, классов и пр. Но это выделение предполагает пролетарскую позицию в познании; ибо, по Марксу, только пролетариат заинтересован в объективной истине о своем собственном положении, о капиталистическом обществе.

15

На семинарах этого года мы уделяли много внимания разработке понятия метахоры, однако общей темой этого года были заявлены «(Ана)топи(и) означающего». Настало время восстановить историческую справедливость, прояснив понятие анатопии – одно из ключевых для нашей концепции рауманализа – попутно углубив наше понимание социального пространства. Таким образом, цель первого подпункта моего сегодняшнего доклада – предложить рабочее определение понятия социального пространства, эксплицированное из теоретических наработок Карла Маркса и Анри Лефевра, а также представить концепцию социального пространства современного капитализма через теоретическую систему, организующуюся вокруг понятий анатопии и метахоры. Как показал на своем предыдущем семинаре Илья, Маркс понимает социальное пространство как «форму проявления и скрытия общественных отношений, как место производства-воспроизводства общественных отношений, как основу для формирования идеологических воззрений» (http://vk.com/doc-93751161_396836609?dl=d6c95f1d761513e9ed). Это понятие выражает марксов подход к анализу общественного бытия, проявляющийся в теоретическом «сдвиге» в рассмотрении экономических отношений капитализма: если в анализе экономических процессов капитализма «вульгарные экономисты» 19-го века уделяли особое внимание изучению объектов, измерению их качеств и сравнению свойств, иными словами – фокусировали внимание на товарах, стремясь из них вывести все закономерности рыночного товарообмена, то Маркс смещает фокус с товаров на процесс их производства, и, как следствие – на условия труда. Можно предположить, что именно поэтому пространство для Маркса – это, прежде всего, место (производства) и форма (скрытия общественных отношений). Можно провести параллель между марксовым анализом фабричного пространства и его же анализом товара: в обоих случаях речь идет о чувственно-сверхчувственных предметах, в которых в материально телесной форме воплощены определенные общественные отношения; также в обоих случаях чувственная сторона скрывает собой общественные отношения (в случае фабрики – отношения эксплуатации, в случае товара – его свойство обмениваться на другой товар), что служит базисом для формирования идеологии (равенства капиталиста и рабочего, а также товарного фетишизма и вульгарно-экономических теорий – соответственно). Пространство капитализма, по сути, уже обладает некоторыми функциональными особенностями товара, оно наделено тенденцией превращения в товар. Однако Маркс не продолжает движения в этом направлении, отводя пространству относительно небольшое (хотя и во многом решающее) место в своем теоретическом проекте. При этом марксовы определения (социального) пространства не принимают во внимание процесса производства самих социальных пространств. Это не удивительно, поскольку, опять-таки, во времена Маркса капитализм не был еще в полной мере вовлечен в процесс производства пространств, и производил товары, являясь по отношению к уже существующим формам социального пространства исключительно деструктивной силой. Согласно Марксу, капитализм-вампир производит только лишения и не может порождать и поддерживать жизнь – то есть, для него нет прямой выгоды в организации пространств жизни [1, с. 211]. Однако социальное пространство капитализма во второй половине 19-го века обогащается новыми качествами, а именно – производительностью и производимостью. Точнее, эти качества впервые получают обширную реализацию, что позволяет говорить о существовании производства социальных пространств на протяжении всей истории человечества. Как отмечает Анри Лефевр, рост производительных сил капитализма, его выход на глобальный уровень и те деформации, которые он производит в историческом, природном и даже географическом пространствах, сопровождаются превращением пространства в товар, проектируемый, производимый и потребляемый в согласии с логикой производства прибавочной стоимости [4, с. 62]. На определенном этапе развития капитализма пространства жизни, труда, досуга вовлекаются в его орбиту и начинают производиться с целью реализации определенных исторических потребностей капитализма: как экономических (производство прибавочной стоимости), так и политических (скрытие варварской эксплуатации и выставление на показ ее цивилизующего аспекта). Этот решающий исторический переход уже в 20-м веке ставит вопрос о необходимости перехода в теории от «пространства как места производства… к производству пространства как такового» [4, с. 89]. Превращение пространства в товар повлекло за собой необходимость концептуализации понятия социального пространства, а также разработки особой «науки о пространстве», в задачи которой входил бы «анализ не вещей в пространстве, но самого пространства, с тем, чтобы раскрыть включенные в него общественные отношения» [4, с. 89], преодолев тем самым «пространственный фетишизм» в теории. Социальное пространство в теории Лефевра представляется в качестве продукта, производимого в общественном взаимодействии, но продукта особого рода, который воплощает совокупность отношений между производимыми вещами, а также выступает в качестве средства производства [4, c 27, 37]. Также пространство не только служит опорой для возникновения тех или иных идеологических надстроек, но и само производится, отчасти, вследствие их инскрибирования в реальность. Однако – и на этом Лефевр акцентирует особое внимание – социальное пространство никогда не сводится к дискурсу о пространстве, к способу его описания или репрезентации [4, c. 44]. В процессе производства пространства идеология входит во взаимодействие со знанием, материализуясь в практической реализации дискурсивных норм, предписаний, запретов и требований [4, c. 45]. Однако в отличие от замкнутой структуры, которой является текст, пространство принципиально незамкнуто и чревато множественностью форм и способов его практического восприятия и проживания [4, c. 143-44]. Поэтому хотя социальное пространство и несет на себе печать властных дискурсов, оно является скорее местом столкновения различных политических сил, чем абстрактным медиумом или структурой, в которой реализуется гегемония той или иной социальной группы. Для работы с понятием социального пространства Лефевр также вводит три дополнительных понятия, отображающих три аспекта существования социального пространства: пространства репрезентации, репрезентации пространства и пространственная практика. Пространство репрезентации выражает социальное пространство как «проживаемое через ассоциируемые с ним образы и символы». Это пространство «жителей» и «пользователей», а также художников, писателей и философов «описывающих, и не стремящихся делать ничего, кроме как описывать». Пространства репрезентации «накладываются на физическое пространство и находят символическое применение для его объектов»; как следствие, они тяготеют к «более или менее связным системам невербальных символов и знаков» [4, с. 39]. Репрезентации пространства представляют собой «концептуализацию пространства, пространство ученых, планировщиков, урбанистов… всех, кто идентифицирует проживаемое и воспринимаемое с постигаемым». Репрезентации пространства соединяет в себе идеологию и знание [4, с. 45], а также играют ключевую роль в организации властных отношений и тяготеют «к системе вербальных (и, следовательно, интеллектуально разрабатываемых) знаков» [4, с. 38-39). Наконец, под пространственной практикой понимается процесс, в котором социальное пространство «производится… по мере того, как овладевается и присваивается». Пространственная практика раскрывается через анализ социального пространства и обладает определенной связностью, однако это не значит, что она является связной и может быть полностью «интеллектуально разработана или логически понята» [4, с. 38]. Пространственная практика – это не структура, стоящая за социальным пространством, но живой и непосредственный процесс его производства, воспроизводства и присвоения. Ни одно из описанных измерений социального пространства не может быть полностью редуцировано к одному из других: так, например, представление социального пространства в логических теориях и философских системах не исчерпывает множества возможностей его восприятия (пространства репрезентации), а также процесс его непосредственного проживания (пространственную практику); с другой стороны, способ осмысления (репрезентации пространства) или восприятия пространства обладает относительной автономностью от способа его проживания и может оказывать на него существенное воздействие. Обобщая лефевровские разработки социального пространства, можно сказать, что под этим понятием мыслитель понимает а) социальную реальность как совокупность отношений и форм [4, с. 116-17] и б) материальную организацию общественного бытия [4 с. 102]. В этих наиболее общих определениях социальное пространство мыслится в качестве опосредующего звена между общественным бытием (включающим общественные и производственные отношения, которые находят в социальном пространстве свою материальную организацию) и общественным сознанием (идеологией, которая, благодаря пространству, приобретают статус «общественной реальности» как «совокупности отношений и форм»). Социальное пространство как таковое выступает в качестве поля динамического взаимодействия и постоянного конфликтного напряжения политических интенций тех или иных социальных групп с одной стороны, и экономических и общественных потребностей – с другой. Что не менее важно, два этих аспекта отражают два способа существования социального пространства: динамический и статический, прерывный и непрерывный. С одной стороны, социальная реальность, как нечто ставшее и сформированное, как устойчивая целостность значений (хайдеггеровский «Мир», габитус у Бурдье), является тем, каким образом (и здесь слово образ может рассматриваться как в качестве элемента устойчивого словосочетания, так и в качестве самостоятельного термина) пространство воспринимается и осмысляется его «пользователями». Социальное пространство – это реальность любой идеологии, и как таковое оно предстает как неподвижное и ставшее, как данность. Здесь ощутимо перекликание с марксовым пространством как формой скрытия общественных отношений: являясь в качестве устоявшейся реальности значений и смыслов, социальное пространство скрывает собственную произведенность, обусловленную общественным бытием. С другой стороны, материальная организация общественного бытия – это социальное пространство, как оно производится в общественной практике. С этой точки зрения пространство представляет собой динамический процесс. Слово «организация» в этом смысле сообщает двойной смысл: с одной стороны, организация как предмет (организм, общественное объединение, устройство, как в словосочетании «научная организация «Рауманализ Лакана»») выражает «определенную связность» пространственной практики; с другой стороны, организация как процесс (организации чего-либо, как в словосочетании «организация круглого стола») намекает на постоянную незавершенность, динамичность и процессуальность пространственной практики, по причине которой ее действительное постижение является делом общественно-исторического движения, а не отдельно взятых теоретических построений. С точки зрения социальной реальности, социальное пространство неподвижно и прерывно, с точки зрения материальной организации общественного бытия – подвижно и непрерывно. Вообще следует оговорится, что греческий корень óργανον в русском слове «организация» отсылает к инструменту, орудию труда; таким образом, даже чисто этимологически организация пространства предполагает участие человеческого труда, связанного с применением орудий и инструментов. Важно отметить, что Лефевр также замечает специфику социального пространства современного капитализма. Пространство, производимое последним, Лефевр называет абстрактным. В абстрактном пространстве репрезентация пространства (т.е. идеология и знание) выходят на передний план, стремясь рационализировать все системы представления о социальном пространстве и гомогенизировать его с помощью технических средств массового производства, с целью коммодификации пространства и подчинения его контролю со стороны государства. Социальной реальностью (т.е. идеологией) абстрактного пространства являются его прозрачность, рациональность и считываемость, т.е. скрытие общественных отношений осуществляется именно в примате тотальной репрезентативности пространства: «В этом пространстве» – отмечает Лефевр – «а также на субъекте этого пространства, все явно провозглашено: все сказано или написано. За исключением того, что очень мало чего можно сказать – и еще меньше «прожить», поскольку живой опыт раздавлен, побежден тем, что «мыслиться». История переживается как ностальгия, а природа как сожаление – как горизонт, стремительно исчезающий позади нас» [4, с. 51]. Лефевр утверждает, что идеалом капиталистического пространства является превращение пространства в некое подобие текста, в котором жизнь его «пользователей» будет организована в согласии с определенной «пространственной экономией», предполагающей беспрекословное следование «правилам мест» [4, с. 56]. Например, в кафе нельзя без разрешения подсаживаться за столик к незнакомым людям, в кинотеатре положено молчать во время сеанса и так далее. Однако здесь, на наш взгляд, в лефевровской теории проявляется противоречие: с одной стороны, капиталистическое пространство как абстрактное пространство тяготеет к гомогенности и абстрактной однородности; с другой стороны, оно производит ряд частичных пространств, в каждом из которых действует свой дискурс (который, впрочем, не должен выходить за рамки, налагаемые всеобщим порядком капиталистических отношений). При этом аффекты и различные формы чувственных наслаждений и живых эмоций в этих частичных пространствах вовсе не скрываются, как утверждает Лефевр [4, с. 160], но напротив, выставляются напоказ, производя, тем самым, видимость приверженности капитализма к жизни. Гомогенизируя социальное пространство в целом, капитализм, тем не менее, производит островки буржуазной жизни, контролируемой свободы и даже «управляемого хаоса»: частичные бренд-пространства, такие как универмаги, кинотеатры, зоопарки и парки развлечений. Таким образом, в отношении капиталистического пространства нужно говорить не о тотальной считываемости и прозрачности, о символической и эмоциональной пустоте, но о тонком взаимопереплетении и взаимопереходе считываемого и тайного, природного и произведенного, приватного и публичного, эмоционального и рационального. В частичных пространствах современный капитализм производит, по сути, не-капиталистические отношения, которые, впрочем, будучи сдерживаемыми жесткой «пространственной экономией» сохраняют свой паллиативный статус тем в большей степени, чем в большей степени они по-видимости выключаются из порядка капиталистических отношений. Для описания особенностей производства частичных пространств капитализма на Лакановских семинарах нами были выработаны три основных понятия – скрытие, замещение и метахора. Социальное пространство современного капитализма скрывает общественные отношения, при этом процесс его производства характеризуется всегда частичным замещением нежизненных пространств пространствами жизни и досуга, идеологической функцией которых является репрезентация капитализма как в целом жизненной и прогрессивной системы общественных отношений. Понятие метахоры обозначает одновременно и тенденцию капиталистического пространства в целом к репрезентации, и «единство и различие пространств-репрезентантов и пространств-репрезентаций» (http://vk.com/doc-93751161_396836609?dl=d6c95f1d761513e9ed). Метахора одновременно призвана указать на связь пространства-репрезентации с пространством-репрезентантом, а также любого пространства репрезентанта – с капиталистическим дискурсом в целом, но также и обозначить принципиальный разрыв, несводимость пространства-репрезентации к его «текстуальной» и репрезентативной функции, показать, что производство образа, идеала, репрезентации капитализма всегда требует производства особого пространства, которое никогда не будет сводиться к этому образу или идеалу. Таким образом, понятие метахоры призвано сообщить прерывность кажущейся непрерывности, непротиворечивости превращения пространства в текст, производства пространства в качестве подобия знаковой системы. Понятие анатопии в этом смысле выполняет обратную функцию: оно призвано сообщить непрерывность и взаимозависимость по-видимости невзаимосвязанным частичным пространствам капитализма. Анатопии, так же как гетеротопии Фуко, отличаются от утопий своей конкретной пространственной локализованностью, тем, что они «имеют место». Однако если понятие гетеротопии фактически отсылает к любому пространству, вносящему разрыв в видимую целостность повседневности [2, с. 193–204] [3, с. 34–35], то анатопиями мы называем социальные пространства, произведенные и выполняющие сходные, аналогичные функции в рамках единого дискурса современных капиталистических отношений. Сущность гетеротопии в том, что она производит в себе особые отношения к пространству-времени, в ней реализуются особый порядок общественных отношений. Анатопией же является отношение, сущностная взаимосвязь пространств-гетеротопий друг с другом в рамках единой материальной организации общественного бытия капитализма. Если понятие гетеротопии подчеркивает различие, то понятие анатопии подчеркивает связь, показывая тем самым что статичные и прерывные с точки зрения социальной реальности пространственные явления представляют собой элементы обширного процесса производства капиталистического социального пространства. Итак: анатопия – против «идеологии» частичных пространств, против распыления пространственно-аналитической теории на множества микротеорий для отдельных практик, разворачивающихся в частичных социальных пространствах. Метахора – против «идеологии» тотальной текстуализации пространства, против превращения пространственного анализа в анализ текстов и лингвистических структур.

16

Если для марксовой критики политэкономии было достаточно указание одного места, места производства и воспроизводства общественных производственных отношений, то для критики лакановской мысли необходимо исследование социального пространства. В этом смысле методология Маркса должна быть дополнена теорией Анри Лефевра о производстве пространства. Если у Маркса наличествует дискретное понимание пространства, пространства как прерывной череды мест, то Лефевр предлагает синкретное понимание пространства, в котором само пространство понимается как средство производства, объект производства и результат общественных отношений; пространство, по мысли Лефевра, понимается как непрерывность. Но по логике брендизации производится ведь не социальное пространство, а совокупность частичных пространств бренда, в которых организуются, по видимости, неантагонистические отношения. Поэтому марксовский, топический, дискретный подход актуализируется в качестве средства познания конкретно-исторического, пространственного существования легитимации капитализма. Но при этом, поскольку в контексте семинаров мы утверждаем об анатопичности всех изучаемых нами пространств, то необходимо все же обращаться к непрерывному, синкретному пониманию пространства Лефевра, не упуская при этом марксову дискретность. Это необходимо также и потому, что, хотя брендизация капитализма овеществлена в частичных пространствах, но формы субъективации распространяются по всему обществу (МЭМ-комплекс, психологизация, пространства-репрезентации); при этом, чтобы поддерживать свое квази-буржуазное бытие рабочие должны, так или иначе, посещать исходные частичные пространства, пространства-репрезентанты. Кроме того, именно абсолютизация синкретности пространства привела Лефевра к тому, что он, в конце концов, в «Производстве пространства» утверждает о гомогенизации пространства при капитализме, о подчинении пространства абстрактными, гомогенными знаками (тем самым прокладывая дорогу своему ученику – Жану Бодрийяру, вполне подчинившему абстрактному анализу проблему пространства, используя понятие означающего); у самого Лефевра, репрезентации пространства, то есть, пространство как оно мыслится и проектируется, подчиняет пространство репрезентации, то есть, пространство как оно проживается; хотя Лефевр критикует такой подход, но при этом сам же к нему и приходит. Впрочем, в отношениях теорий Маркса и Лефевра необходимо диалектическое тождество, поскольку если марксово пространство-как-место вполне фундирует понятие метахоры, то социальное пространство, по Лефевру, может быть хорошим подспорьем для разработки гибкой теории анатопии пространств брендизации капитализма. Следовательно, пространство в брендизации капитализма, можно предположить, является единством прерывных пространств-репрезентантов и непрерывных пространств-репрезентаций и телесных форм буржуазной субъективации. Поэтому-то критика лакановской мысли предполагает не только разбор логики и анализ различных мест, но также и понимание некоторого единого, социально-пространственного процесса, что и определяется тем, что речь идет о выяснении источников формирования современной, буржуазной субъективности рабочего. Итак, по Марксу, особая организация пространства делает невидимым (unsichtbar) общественные производственные отношения, при этом создавая видимость, которая служит основой для идеологических представлений. Какая же видимость послужила основой для идеологических представлений Жака Лакана? Особая организация пространств брендизации капитализма, в которых, по видимости, представлена только цивилизующая функция капитала, трансляция буржуазного габитуса, свободы от мира социально-природной необходимости, в форму требования субъективации рабочего. Спецификой видимости пространств брендизации является то, что она имеет двойное значение: эстетической видимости, видимости цивилизующих сторон капитала, а с другой – социально-пространственной видимости, скрывающей процесс цивилизующей эксплуатации и частичный характер пространств-репрезентантов. Лакановская редукция субъекта к «бытию, которое говорит», является результатом пространственной организации пространств-репрезентантов (в том числе, психоаналитического кабинета), в котором организованы, по видимости, неантагонистические отношения и пр.


1-34

Интуиции о пространстве

Предположим, что нам необходимо дать наиболее абстрактные интуитивные, подразумеваемые определения пространства. Какими мы бы они были? Безусловно, пространство, на первый взгляд, является для нас вместилищем, помещением, в котором может что-то храниться, происходить, кто-то находиться. Пространство будет определяться как «то, в чем» явления. Оно будет пассивной восприемницей явления. В этом определении, пространство не является таким уж интересным понятием, о котором стоит говорить, которому нужно уделять внимание, поскольку важно именно явление, которое происходит в пространстве, а не само пространство.

Более того, такое определение пространства приводит, по необходимости, к другому определению – пространство является объектом познания, существующим вне и независимо от субъекта и его активной, познающей деятельности. Поэтому пространство может расчленяться субъектом до своих мельчайших частиц, низводится до геометрической точки, атомарной, элементарной основы и пр. Следовательно, второе определение пространства дает нам и некоторое представление о субъекте – он является активной, познающей и, по необходимости, внепространственной сущностью, постигающей истину пространства. Так, второе определение пространства делает податливым само пространство еще и в сфере познания, с точки зрения гносеологической. Если сначала мы представляли пространство пассивным вместилищем объектов, то теперь оно выступает в роли восприемницы наших понятий, схем, абстракций о нем.

Еще одним определением, которое исходит из первого определения, является представление о том, что пространство существует «для»: в одном случае, объектов, в другом – идей. Вот это «для» пространства запускает целую рациональную мифологию пространства, в котором оно наделяется определенной целесообразностью, телеологией, существует «для» объектов и идей; объекты находятся, размещаются в пространстве, а идеи расчленяют пространство, воплощают в нем человеческие замыслы или же постигают в нем абстрактные сущности. Итак, по крайней мере, три определенности пространства делают этот предмет исследования исконно понятым, понятным и неинтересным: пространство как вместилище, как объект и как целесообразность. Эти три определения то ли подчиняют пространство располагающимся в нем объектам, то ли извлекаемым из него/налагаемым на него идеям, то ли реализуемым в нем целям. Даже пространственные метафоры подчиняются, так или иначе, этим трем интуитивным определенностям: точка зрения, сфера интересов, область значений, пространство идей и др.; во всех этих распространенных словосочетаниях, пространство маркируется в качестве вместилища (например, интересов), предстает как объект (обозначение чего-то внеположного субъекту или же присущего ему, но в качестве идеального, метафорического присутствия, как в случае «точки зрения») и целесообразность (первое, пространственное слово всецело подчинено второму). Конечно, нельзя полагать, что эти три интуиции исчерпывают наше пред-понимание пространства; их может быть и больше, но мы пока разберем эти.

От интуиций о пространстве к философиям пространства (Платон, Декарт, Гегель)

Можно, продолжая, с уверенностью показать, что три вышеуказанные интуитивные определенности пространства* были разработаны в мировой философской мысли. Так, Платон определяет хору-пространство как вместилище, дающее сбыться бытию вещей, а также воплотить замысел демиурга-творца (через копии-образы идеи) в своем естестве. Хора это пространство рождения мира, это первородная мать всего существующего, пред-данная этому рождению («восприемница и как бы кормилица всякого рождения» [3, с. 452; 49а]. В этом смысле платоновское пространство предстает, в самом широком определении, в качестве объекта-вместилища, объекта, располагающего и структурирующего мироустройство, объекта, целесообразность которого вписана в его бытие внутри рациональной мифологии космо(топо)генеза. Хора ничего не имеет, никакой характеристики или качества, но приемлет любое качество и характеристику («сущность, внутри которой они [вода, огонь превращаемые одно в другое] получают рождение и в которую возвращаются, погибая, мы назовем «то» и «это»; но любые качества, будь то теплота, белизна или то, что им противоположно либо из них слагается, ни в коем случае не заслуживают такого наименования» - [3, с. 452-453; 49е-50а]); хора помещает, но при этом у нее нет собственного места; она содержит чувственно-воспринимаемые вещи, давая каждому из них границу и положение, но сама не воспринимаема чувствами («всегда воспринимая все, она никогда и никоим образом не усваивает никакой формы (μορφήν), которая была бы подобна формам входящих в нее вещей» - [3, с. 453; 50b-c]), но лишь особым, сновиденческим умонастроением человека [3, с. 455; 52b].

Впрочем, Платон оставил без объяснения конфликтные сочетания в понятии хоры. Хора вмещает вещи, она является «тем, в чем» или еще к тому же «тем, из чего» рождаются вещи (как в случае примера, который приводит сам Платон: золото по отношению к вещам, сделанным из золота: «Положим, некто, отлив из золота всевозможные фигуры, без конца бросает их в переливку, превращая каждую во все остальные» - [3, с. 453; 50а]; «Вот так обстоит дело и с той природой, которая приемлет все тела» - [3, с. 453; 50b]. В этом плане понятие пространства присоединяется к понятию материи, имплицитно содержащемуся в тексте «Тимея». И действительно, как может вместилище не оказывать влияние на вмещаемые объекты? Однако тут же Платон поправляется, указывая, что хора-мать-пространство не должно/а иметь никакого сходства с привносимыми в него/е формами, вещами: «само должно было быть лишено каких-либо форм (ειδών)» [3, с. 454; 50е]. Итак, концепция пространства как вместилища, с одной стороны, противоречиво связывается с концепцией материи, а с другой – с формирующей, активной силой, существующей не только «тем, в чем» и «тем, из чего», но еще и «для чего». Платон заключает, что «всякому бытию непременно должно быть где-то, в каком-то месте и занимать какое-то пространство» [3, с. 455; 52b]. С этим утверждением, впрочем, нельзя не согласиться. Более того, с этого утверждения начинается философия пространства.

Логика Платона такова: кроме вечной идеи и оттисков-образов этой идеи, необходимо еще то, в чем эти образы реализуются; недостаточно иметь идею прекрасного, но для своего бытия она должна быть воплощаема, точнее, должны быть воплощены ее копии-оттиски – это некоторое теоретическое условие необходимости пространства; обнаруживает Платон пространство в том, что движения различных стихий (воды, огня), их взаимное превращение должно где-то происходить, должно сохраняться нечто тождественное в становлении (что и является по Платону подлинным основанием утверждения о существовании; то есть, когда мы говорим «это», «то», «та», то на самом деле этот атрибут скорее относится не к нашему именованию вещей, которые вот-вот перейдут в свое иное, но к подлежащему пространству, которое всегда остается подлинно «тем самым»); в сухом остатке движения стихий остается неизменное и самотождественное вместилище (поэтому-то оно и не должно быть видимым, поскольку лежит в основе видимого, и может быть понято только «незаконным рассуждением»). То есть, понятие пространства, перефразируя Платона, возникает как следствие необходимости воплощения замысла деятельности, а так же, как стабильное условие существование этой деятельности. Например, идея научной деятельности приобрела себе форму-оттиск в форме семинара «Рауманализ Лакана», которая, в свою очередь, вынудила нас собраться в настоящей аудитории. Однако данная аудитория останется аудиторией, даже если в ней будут происходить другие мероприятия, даже если все люди покинут ее, а вещи будут переставлены или выброшены; точнее, она останется только пространством. Впрочем, поскольку в рассуждениях о пространстве Платон допускал намеки о материи, идея пространства как вместилища не была доведена до совершенного блеска. Поэтому философия пространства пошла дальше.

Следующим историко-философским пунктом, в котором была разработана теория, легшая в основу второй интуиции относительно пространства, заключающаяся в пред-понимании непространственного субъекта, мышления, является философия пространства Рене Декарта. Согласно мысли французского философа, пространство можно приписать только материальным вещам, телам, имеющим длину, ширину и глубину [2, c. 135], а духовные сущности не обладают пространством; есть, стало быть, мышление, по одну сторону, а протяженность (как главная характеристика пространства), по другую; эти две субстанции совершенно самостоятельно существуют одна от другой, не нуждаясь друг в друге. Декарт проводит мыслительный эксперимент, иллюстрирующий его положение: можно сомневаться в чем только угодно, даже в существовании собственного тела, но нельзя сомневаться в сомневающейся мысли, следовательно, мышление не нуждается в теле для своего существования (иначе, как может быть верной идея о спасении души после смерти тела?). К идее протяженности Декарт приходит посредством редукции качеств предмета до кристаллизации фундаментальных оснований существования данного предмета. Так, приводя в пример камень, Декарт отметает следующие качества: цвет, теплоту, характерные видовые определения, и, в конце концов, у него получается лишь предмет, определенный тремя измерениями. Подобно Платону, увидевшему пространство-хору в том, что остается постоянным в процессе смены и превращения стихий, Декарт находит нечто постоянное в материальном мире, указывая на его протяженность. Впрочем, как и Платон, Декарт проводит связь между понятием материи и пространством-протяженностью, заключая, что материя протяженна, в ней нет пустого пространства, она заполнена телами и пр.

Логика Декарта такова: мысль является способом существования, проявлением мышления, в свою очередь, мышление подчиняет все формы человеческого поведения (желание, воля, сомнение и пр.) вне зависимости от тела, но при этом тело мыслится в качестве особой субстанции, в отличие от мыслительной, духовной субстанции. По Декарту, эти субстанции совершенно не пересекаются друг с другом; более того, например, животные, согласно его мысли, являются машинами без мышления, а в человеке существуют машинный уровень – рефлексивные движения, телесные потребности и пр., но при этом, исходя из близости к божественному образу, человек подчиняет свое тело, чувства и движения мышлению. С другой стороны, иногда мышление все-таки испытывает воздействие от тела (когда речь идет об ощущениях). Однако вот этот момент перехода и взаимовлияния у Декарта не прописан, хотя он упоминает о том, что душа находится в мозгу и пр.

Итак, конституция пространства как протяженности требует того, чтобы мышление, постигающее пространство не было пространственным, иначе оно будет подчиняться геометрическим и механическим закономерностям, не имея отличия от животных-машин. Важность дуалистического подхода Декарта заключается в продолжении платоновского космо-топо-генеза, но на уровне гносеологии, субъект-объектных отношений, связанных с новыми запросами науки – естествознания XVII века. Однако вместо понимания пространства как вместилища, Декарт предлагает мыслить пространство как заполненное телами, которые обладают протяженностью. Вместе с господством естествознания, в мышлении пространства как будто бы исчезла целесообразность, «то, для чего», пространства. Все целеполагание перешло на сторону человека, заимствующего у Бога эту характерную, субстанциальную способность. Пространство-как-протяженность это обезличенный объект познания, расчлененный на составные части и формы движения [4, p. 152-156].

В философии пространства Фридриха Гегеля сходятся тенденции мышления пространства в качестве вместилища и места объекта в гносеологической диаде, а также, возобновляется традиция телеологического понимания пространства. Гегель определяет пространство следующим образом: это «некая форма, т. е. некая абстракция, a именно: абстракция непосредственной внешности»; пространство есть «вообще чистое количество и является таковым чистым количеством уже не только как логическое определение, а как сущее непосредственно и внешне» [1, с. 42]. Почему пространство, по мысли Гегеля, является абстракцией непосредственной внешности? Дело в том, что организующим принципом бытия является абсолютный дух, который, выходя из сферы логического существования, сначала претворяется в природе, чтобы затем вернуть свое собственное движение в отраженном виде посредством человека (в идеале – философского гения, которым, несомненно, был сам Гегель). Следовательно, пространство как определение философии природы не может быть конкретным, то есть, наполненным содержательными определениями понятием, но лишь абстракцией, односторонним выражением субстанциальной идеи, которое и выражается лишь в количественной сущности этого понятия. Познающий субъект должен превратить пространственное определение во всеобщую форму, в форму мысли, сообщить этой грубой материальности духовную истину, а точнее, найти предзаданную истину в ней. Примечательно, что Гегель характеризует звук как «жалобу идеального» [1, с. 184]. Каждый раз, когда вещи издают звуки, или же человек вызывает звучание вещей, по мысли Гегеля, жалуется духовное начало, находящееся под гнетом материальности, мы слышим его тяжбу, а также его торжество над материальностью. Отсюда, становится понятным заключение Гегеля относительно того, что пространство это лишь абстрактная внешность. В процессе познания эта внешность, как и все пространственное преодолевается, становясь конкретностью духа, его внутренностью.

Логика Гегеля такова: пространство это количественное соотношение, это абстрактная внешность, которое является инобытием логики абсолютной идеи, а также объектом познания, а точнее, возвращения понятийного, конкретного существования со стороны субъекта. Пространство, по мысли Гегеля, всегда наполнено, и даже если мысленно представить его без наполненности, то все равно останутся пространственные отношения [1, с. 43]. Пространство это единство прерывности (расчленяемости на точки) и непрерывности (полноты). Гегель диалектически переосмысляет картезианский дуализм посредством телеологии абсолютного духа. Пространство, по мысли немецкого философа, должно быть преодолено более содержательными понятиями, должно быть преодолено в познании; пространство в себе содержит зерна более конкретных определений, которые познающий, субъективный дух обязан вынести на свет, превратить в идеальное. Взаимоотношения идеального и пространства строятся таким образом: идеальное представляет пространство (это содержание идеального), но при этом представляется в пространстве. Таким образом, идея отчуждает себя в абстрактной внешности, в пространстве, для того, чтобы затем преодолеть эту внешность, вобрав в себя все содержательные определения этого движения саморазличения, самотчуждения и прихождения в себя. И вот когда мы говорим, что нужно прийти в себя, мы буквально воспроизводим – если позволить здесь легкую аналогию – логику гегелевской мысли, предполагая, что мы или человек к которому обращен данный призыв, был у себя, или, по словам Гегеля, в-себе, то есть, в возможности, затем перешел в свое иное, осуществил самоотчуждение, чтобы потом снова прийти к себе, но уже в более содержательном виде, поскольку в снятом, преодоленно-сохраненном виде остался момент отчуждения. Итак, после того как мы показали те пункты истории философии пространства, которые являются, предположительно, основаниями наших, также предположенных, интуиций о пространстве, можно указать, исходя из вышеописанных позиций, необходимость мышления пространства таким образом, а также выводы, к которым нас приведет такое мышление. Напомним, что интуициями были обозначены следующие дефиниции пространства: как вместилища, как объекта и как полезного пользования, средства («для» пространства). Когда мы мыслим пространство как вместилище, то здесь запускается платоновская логика, которая требует обозначения чего-то постоянного на фоне вечно изменчивого; и действительно, пространство представляется в качестве неподвижной сцены, на которой разыгрывается некоторое движение; такое размышление нас ведет к картезианскому дуализму, в котором пространство понимается в качестве внешнего объекта, который обладает различными свойствами и вмещается себя определенные элементы, тела, а субъект должен считать, редуцировать любой предмет до ее пространственно-геометрической характеристики; и наконец, интуиция о целесообразности пространства разворачивается в гегелевской диалектике абсолютного духа, полагающего свое внешнее существование в абстрактной форме через пространство, в котором идеальное светится, звучит, а значит, вырывается из своей внешности и материальности, а значит, существует для идеализации субъектом, органом познания, органом понятия, органом духа; в этом смысле пространство необходимо уничтожить, чтобы восторжествовало конкретная внеположенность духа в качестве субъективного духа (человечества).

1. Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Часть вторая. Философия природы / Г. Гегель. – Сочинения. Т. 2 [под редакцией и с вступительной статьей А. А. Максимова]. – М., Л. : Соцэкгиз, 1934. – 683 с. 2. Декарт Р. Сочинения в двух томах. Т.1 / Р. Декарт. – Перевод с латинского и французского C.Ф. Васильева, М.А. Гарнцева, Н.Н. Сретенского, С.Я. Шейнман-Топштейн и др. – М.: Мысль, 1989. – 654 с. 3. Платон. Тимей / Платон. – Собрание сочинений в 4 т. Т. 3 / Пер. с древнегреч.; Общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи; Авт. вступ. ст. и ст. в примеч. А. Ф. Лосев; Примеч. А. А. Тахо-Годи. – М. : Мысль, 1994. – С. 421 – 500. 4. Casey E. The fate of place / E. Casey. – University of California Press, 1998. – 488 p.


Из второго доклада серии "Призраки и (а-)детективы"

Маркс в «Нищете философии» как критик философий пространства (Платон, Декарт, Гегель). Создание нового понятия – социальное пространство.

Общие характеристики представленных позиций в истории философии пространства* таковы: 1) пространство понимается исключительно в качестве естественно-природной сущности (а иногда и материального субстрата), лишенного человечески-общественных определений (пространство стихий у Платона, пространство геометрии у Декарта, пространство как количество у Гегеля); 2) единственным обстоятельством, связывающим пространство с человеком, является его введение в целесообразность человеческого существования (пространство как элемент космического мироустройства); пространство как объект познания; у Платона хора возникает именно из-за проблем космо-топо-генеза, то есть, именно как объект познания в качестве элемента мироустройства; пространство, несколько упрощая, всегда мыслится в качестве некоторой рационалистически подразумеваемой необходимости, пространство появляется на горизонте философской мысли как логическая необходимость (без него не выстроишь космос (платоновская редукция к основе стихий), не осмыслишь тело (картезианская редукция камня к трехмерности), не вернешься к мысли (гегелевская редукция к количеству, абстрактной внешности, точке)); пространство при этом остается (почти) пассивным объектом.

Именно с критики статуса пространства как логической необходимости начал Маркс подступы к совершенно новым горизонтам философии пространства. В «Нищете философии» он утверждает, обращаясь, прежде всего, к философу и политэконому Пьеру Жозефу Прудону и всем остальным последователям Гегеля, что у них «в последней степени абстракции <…> всякая вещь представляется в виде логической категории» [1, c. 130]. Далее, Маркс показывает, что следуя методу абстрагирования от данного дома (!) ничего не останется кроме очередной философской категории. Заслуживает особого внимания тот факт, что Маркс маркирует новую веху в философии пространства, ссылаясь на дом (не на камень, звук или стихию, как было у выше обозначенных мыслителей). Более того, уровни абстрагирования, которые демонстрирует Маркс, вполне соответствуют трем, ранее оговоренным философиям пространствам: «устраняя мало-помалу все, составляющее индивидуальную особенность данного дома, отвлекаясь от материалов, из которых он построен, от формы, которая составляет его отличительную черту, мы получаем, в конце концов, лишь тело вообще; что, отвлекаясь от границ этого тела, мы имеем в результате лишь пространство» - в этом фрагменте явно звучит антиплатоновская мысль. Маркс становится на позицию Аристотеля, утверждая, что дом (уже как социальное пространство?) нельзя анализировать (мыслитель называет свой метод анализом, в отличие от абстракции у гегельянцев) без учета индивидуальных особенностей, без материалов, границ и формы (по Аристотелю, «место это граница объемлющего тела»). Маркс выступает против самой абстракции пространства (nur einen Raum hat), также как и Аристотель выступал против хоры Платона, указывая на то, что именно место может являться предметом исследования, именно границы создают тело и место, сравнивая место с рекой [2, p. 56-57].

Затем, Маркс продолжает: «отвлекаясь от измерений этого пространства, мы приходим, наконец, к тому, что имеем дело лишь с количеством в чистом виде, с логической категорией количества» - в этом фрагменте подразумевается позиция Гегеля, сводившего пространство к количеству, чистой непрерывной внешности. И наконец: «абстрагируя таким образом от всякого предмета все его так называемые акциденции, одушевленные или неодушевленные, человеческие или вещественные <…> у нас получаются в качестве субстанции логические категории» [1, с. 130] - здесь Маркс упоминает термин «акциденция» не случайно, поскольку оно непосредственно отсылает к схоластически-аристотелевской традиции, а также к картезианской философии в частности, в которой акцидентально (то есть, случайно и подвластно изменению) только тело, но ум не является акциденцией, он субстанциален. Маркс выступает против картезианского дуализма (становясь поборником Спинозы, соответственно). Анализ, нужно предполагать, учитывает индивидуальные характеристики дома (антиплатоновский аргумент), человеческие и вещественные характеристики дома (антикартезианский аргумент) и границы тела и измерения пространства (антигегельянский аргумент). Маркс в этом фрагменте критикует и прощается со всей прежней философией пространства (точнее, с ее главными представителями), создавая совершенно новую, историко-материалистическую методологию изучения социального пространства.

Важнейшим условием формирования нового понимания пространства является контекст критики буржуазной политэкономии в лице Прудона, который превращает существующие экономико-классовые антагонизмы в абстракции, с целью дальнейшего превращения антагонизмов при помощи последних в уравновешенные схемы общественного движения (отбросив «плохие» стороны, и развив «хорошие», как характеризует его позицию Маркс): «Он воображает, что разделение труда, кредит, фабрика, словом, все экономические отношения были изобретены лишь для того, чтобы послужить на пользу равенства, а между тем они всегда обращались в конце концов против этого последнего» [1, c. 141]. Маркс в рукописях и первом томе «Капитала» делает заметки, которые можно воспринять в качестве обоснования наших первичных интуиций о пространстве. По Марксу, эти интуиции являются результатом особого производства социального пространства в качестве пространства-как-вместилища, как-объекта и как-целесообразности.

Итак, в капиталистическом обществе главным интересом является получение прибавочной стоимости, а это значит – необходимо произвести товар с наименьшими затратами и с большим количеством неоплаченного рабочего времени. В таких условиях, индивидуальность места, измерения и границы пространства, а также вещественные и человеческие акциденции редуцируются к абстракции на практике. То есть, абстрагирование, происходящее на уровне политэкономии, является отражением практической истинности действительного абстрагирования: чем производительнее, эффективнее, рациональнее выстроено место производства (капиталистические формы относительного производства прибавочной стоимости – кооперация, мануфактура, фабрика, офис и пр.). Чем производительнее организован рабочий, тем больше неоплаченного труда можно из него высосать средствам производства, этим мертвым трудом в собственности капиталиста-вампира, тем меньше издержки на содержание этого мертвого труда, а также живого труда (обратно пропорциональная зависимость между революционизированием средств производства и квалифицированностью рабочих).

Маркс утверждает, что при капитализме пространство уничтожается временем – это значит, что индивидуальность места ценна только его «сверхпроводимостью», количеством времени, затраченного на его пересечение, на его полезное использование. Пространство – это место производительного объединения мертвого и живого труда. В этом контексте пространство объективируется, становится объектом приложения науки и техники, объектом эксплуатации и диктата полезности, как и рабочая сила. В известном утверждении Маркса указано, что средства производства применяют рабочего, а не рабочий применяет средства производства. Количественное, геометрическое, лишенное различий пространство скрывает порядок общественных отношений. По причине собственности на средства производства, необходимый и прибавочный труд сливаются воедино (в отличие от пространственного разделения при феодализме), а значит, труд рабочего кажется оплаченным в зарплате. Пространство скрывает свою социальность и историчность, свою индивидуальность, измерения, вещественные и человеческие акциденции.

Маркс анализирует пространство как социальный продукт, как способ существования общественных отношений, как место производства и воспроизводства общественных, производственных отношений par excellence. Такое понимание является не просто индикатором смены парадигмы, но следствием принятия классовой, пролетарской политической позиции в исследовании капитализма: социальное пространство не является только лишь вместилищем, потому что оно неотъемлемо связано, вызвано, произведено общественными отношениями; социальное пространство не подчиняется только субъектно-объектной диаде, поскольку само, являясь социальным продуктом, обладает «активностью», могущей определять эту диаду и ее понимание; пространство не только подчиняется целесообразности, поскольку невозможность полного сведения его к абстракции разрушает возможность его полезного использования.

Логика Маркса такова: вопрос о пространстве, возникая на фоне теоретической борьбы против буржуазной политэкономии и философии, очерчивая сразу же особую сферу своей разработки, а именно социальное пространство в качестве дома, далее, превращается в исследование пространств как мест производства, производственных отношений (пример с валашским крестьянином и полем феодала, а также, с капиталистической фабрикой и рабочим). С другой стороны, социальное пространство не только вмещает производственные отношения, но и производится в качестве следствия существования, воспроизводства последних; частная собственность на средства производства проявляет себя в особой, фабричной организации производства и воспроизводит это отношение во вновь создаваемых пространствах производства. При капитализме пространство производится как источник времени, как количество времени, необходимого на его пересечение, или же количество того прибавочного рабочего времени, которое может быть произведено в данном месте производства. При этом, стоимость рабочей силы оплачивается, как и любой товар, из расчета тех средств, которые необходимы на воспроизводство рабочего как носителя рабочей силы. Оплачивается не труд, а рабочая сила, что и составляет основу главного антагонизма: тот, кто производит общественное богатство сам при этом остается в нищете, служит объектом применения безличной стоимостной машины – капитала; непосредственным социально-пространственным выражением этого отношения является жизнь рабочих в трущобах, труд в ужасных условиях и долгие часы и пр. Таким образом, пространство производится как общественный продукт настолько, насколько в пространстве происходит производство общественных отношений. В таком случае, в социальном пространстве субъект одновременно производит, и производится, пространство выступает в качестве субъекта и объекта одновременно. Что касается телеологии, то Маркс показывает, что пространство не может быть бесклассовым в классовых обществах (также как и культура и пр.), и поэтому, интересы господствующего класса определяют телеологию не только производственных отношений, но и социального пространства как их места. При капитализме непосредственный производитель социального пространства и в социальном пространстве отделен от результатов своего производства; другими словами, в пределе все социальное пространство отчуждено от рабочего, и может быть им произведено только в качестве рабочей силы, подчиняющейся телеологии производства прибавочной стоимости. Пространство, как оно производится, отчуждено от того, кем оно непосредственно производится, а непосредственный уровень производства отличается от телеологии, опосредованно производящей пространство (то есть, присваивающей пространство капиталу), которая стремится полностью подчинить процесс непосредственного производства. В этом контексте, телеология не является монолитом, но раздваивается исходя из фундаментального классового разделения; телеология капитала как собственника и телеология рабочего как производителя и потребителя пространства; это, можно сказать, ведущее противоречие производства пространства при капитализме.

Итак, мы начали с предполагаемых интуиций о пространстве**, затем нашли их тщательное обоснование в истории философии пространства Платона, Декарта и Гегеля, но на этом, однако, продвижение не закончилось, поскольку Маркс показал, что эти интуиции не только могут найти себе историко-философское обоснование, но и детерминированы особым социальным процессом производства пространства в качестве абстрактного вместилища, пассивного объекта (познания), подчиненного определенной телеологии.

Впрочем, уже сам Маркс начал замечать начало перемены в этом производстве, указывая на то, что капитал заинтересован в создании новых потребностей у рабочих, а цивилизующее влияние капитала является существенной стороной его определения. Энгельс и Ленин продолжили эту мысль, добавив, что буржуазия создаст буржуазный пролетариат, который будет политически подчинен господствующему классу, разделяя вместе с ним сверхприбыли эксплуатации колоний, а также стиль жизнь, вкус и миросозерцание. Но поскольку такое превращение не может быть осуществлено вполне, со второй половины ХІХ века возникают социальные пространства, в которых этот процесс обретает свою фактически частичную, но при этом квази-массовую форму: спасая от противоречий и кризисных явлений капитализма, при этом, всегда очерчивая границу с ярко выраженными местами проявления последних, такие, вновь созданные пространства производят особые, по видимости, неантагонистические общественные (в том числе, производственные) отношения, в которых буржуазный образ жизни универсализирован и демократизирован; такие пространства обозначаются нами как бренд-пространства, а весь процесс производства такого рода пространств – брендизацией капитализма (неслучайно, одним из архетипических рекламных сюжетов является противопоставление двух планов: ужасной, опасной, прошлой жизни и новой, прекрасной, безупречной жизни; такой сюжет является проявлением действительно существующих нагромождений конфликтно существующих рядоположенных социальных пространства и доныне): универмаги и зоопарки, кинотеатры и афиши, зеркала и «звезды»; все эти островки, «оазисы» бренд-пространств окружены «океаном» капиталистических противоречий; поэтому совершенно ожидаемой поговоркой для современного пролетария является выражение «хорошо там, где нас нет», а времяпрепровождение, которое не связано с передвижением к этим очагам классового мира и спокойствия, буржуазной эстетической дистанции, наполняется тягостным ожиданием, скукой, тревогой, что очень хорошо отметили веймарские философы – Вальтер Беньямин, Зигфрид Кракауэр и Мартин Хайдеггер в 1920-х гг.

1. Маркс К. Нищета философии / К. Маркс // Собрание сочинений, издание второе. – М. : Государственное издательство политической литературы, 1955. – Т. 4. – С. 65 – 185. 2. Casey E. The fate of place / E. Casey. – University of California Press, 1998. – 488 p.