Психологизация

Материал из raumanalysis
Перейти к навигации Перейти к поиску

психологизация

Содержание

2

Дерек Хук в книге «Фуко, психология и аналитика власти» (см. [18, c. 20-21]) отмечает сущностные черты психотерапевтической власти, которые вполне подходят для понимания отношения Лакана к Фрейду. Итак, 1) Лакан «выслушал» Фрейда, а затем благодаря собственному аналитическому вмешательству 2) «инъецировал» в него определенные понятия, формы мышления и деятельности, имеющих нормативную силу, которые затем 3) позволил выдать Фрейду за его истину/позволил выдать себе за истину Фрейда. Дискурс власти заявляет здесь о себе с самого начала, поскольку Лакану не важно, что скажет Фрейд, поскольку он уже обладает определенным желанием, означающим, переписывающим «речь» Фрейда в приемлемые для него формы. Поэтому для Лакана не существует Фрейда как такового, взятого без корректирующего вмешательства его «анализа». Фрейд только и появляется как результат дисциплинарного воздействия психотерапевтического взгляда Лакана. Отсюда уже есть выход к особой функции психологизации: создание субъекта через речь, через вписывание его в определенный дискурс субъективации. Как пишет Николас Роуз в книге «Изобретение нас самих. Психология, власть, индивидуальность»: «психология не просто становится союзником власти в частных областях общественной жизни, обещая решить все, возникшие там проблемы. Само «применение» психологии изменяет термины этих проблем. Промышленные инциденты становятся результатом межличностных отношений на рабочем месте. Прибыль превращается в дело реализации самоактуализирующегося потенциала рабочей силы. Непослушный ребенок считается следствием эмоционального наследия детства своих родителей <…>» [35, c. 95] и т.д. Конечно, в случае с отношением к Фрейду, Лакан оправдывал лингвистическую интерпретацию/смещение его понятий отсутствием лингвистики во времена Фрейда и исключительным авторитетом биологии, физиологии, термодинамики в качестве критериев научности в его эпоху. То есть, Лакан также не доверяет речи, как и Маркс, утверждающий о том, что нельзя доверять тому, что говорит человек о себе, также как нельзя доверять эпохе, которая рассказывает нечто о себе [3, c. 7]. Однако на этом сходство между двумя мыслителями кончается, поскольку недоверие по отношению к «речи» Фрейда сказывается лишь в признании историко-научной ограниченности мысли последнего. Лакан берет за данность диспозицию психологии в ее надобности создавать и пересоздавать субъекта и те общественные отношения, в которых тот участвует, равно как и пространства, в котором тот действует.

поскольку одной из главных задач, которую пытались решить бренд-капиталисты, являлась проблема рабочего класса, проблема пересоздания его субъективности, то все те пространственные формы, в которых осуществлялся этот процесс в ХІХ веке являются прото-психологическими, служат в качестве пространственных предпосылок психологизации, которая затронула в равной степени и лакановский психоанализ: 1) универмаг [*2] как колыбель обуржуазивания пролетариата, как сцена для игры в субъекта, то есть превращения продавца в проводника рабочих-потребителей в мир потребления, незаинтересованного взгляда, индивидуального стиля. Именно здесь муштра продавца – а, как известно из Фридриха Ницше, именно она в ответе за наши этические и психологические убеждения [4, c. 440-447] – и принуждение к хождению на котурнах противоположного класса, а также, блестящая, зеркальная, просторная атмосфера универмага были столь эффективными, что вызвала к жизни стихийное присвоение потребителями, в особенности, женщинами, выставленных напоказ товаров, то есть, к воровству. Это странное поведение было сразу же патологизировано учеными-психиатрами и названо клептоманией. По их мнению, такое поведение было следствием неуравновешенной, быстро возбудимой и импульсивной природы женской физиологии – месячными, климаксом, беременностью. То есть, не пространство было создано для прибавочного, буржуазного потребления, а субъект стал жертвой собственной природы [9, c. 5-12]. Именно этот эпизод в истории стал одной из предпосылок первых психологических концепций о потребителе, утверждающих его иррациональную природу и необходимость воздействовать на эмоции, чувства, память, чтобы заставить его сделать покупку. Так косвенно признавалась решающая роль пространства и возможность пересоздания субъекта (и в качестве потребителя, и в качестве продавца), а значит, его податливо-пустую форму, благодаря особой фактуры пространства 2) бренд-товар [1, 245-248] отличился тем, что в содержание потребительной стоимости впервые вошел контекст употребления данного предмета, то есть, пространство, в котором он должен потребляться. Так, гедонистическая реклама викторианской эпохи с ее сценами мелкобуржуазной благоустроенности дома, здоровой и чистой жизни, с соблазнительными женщинами, вальяжно лежащими в ваннах [32, c. 57], была лишь развитием принципа пространственного расположения товаров в универмаге. Ведь первые модельные комнаты, сконструированные в универмагах, с выставленными напоказ товарами, организованными в одну, непрерывную цепочку респектабельного мироустройства, были тем примером, повлиявшим на развитие рекламы; а например, на выставке здоровья в Лондоне в 1884 были пространственно противопоставлены антисанитарные и санитарные жилища [10, c. 26]. Бренд-товары взывали к необходимости переустройства повседневного пространства согласно лекалам буржуазной респектабельности. Потребитель, отражаясь в зеркале бренд-товара, получал призыв к избыточности, настоятельное требование соответствовать увиденному, то есть новому себе в новом пространстве. Особенным мотивом рекламы было удовольствие от бренд-товара, тот положительный физический, эмоциональный эффект, который он вызывает у потребителя [32, c. 130-146]. Именно это обстоятельство определяет все дальнейшие потуги маркетинга и психологии реклама. 3) общей характеристикой бренд-городов [*3] является строгая нравственная и медицинская дисциплина по отношению к живущим в них рабочих. Инспекции и проверки состояния здоровья [16, c. 104, 135, 137], наряду с пространственной организацией досуга для детей и взрослых, не только были причиной низкого уровня смертности, но и служили доказательством проникновения научного, медицинского дискурса в рабочие семьи: что было тенденцией для буржуазных семей распространялось на рабочие семьи [13, c. 18-19; 10, c. 39-40, 88-89, 152]. Жертвенно-буржуазный проект жизни предполагал колонизацию опасности существования рабочих – как носителей скверных привычек, разносчиков болезни и социализма – посредством морализации и медикализации. Проверка зубов, регулирование диеты, осмотры и амбулаторное лечение, контроль за больными, в союзе с «благотворным влиянием умеренности, религии и разумной бдительности», как пишет корреспондент газеты «Leicester Chronicle and the Leicestershire Mercury» в заметке «Бурнвилль. Город «какао»» (от 29 марта 1884 г.) [11, с. 7], - все это проложило путь будущего проникновения в повседневное пространство жизни рабочих, их обращение с самими собой и другими пси-практик субъективности. 4) наконец, бренд-личность [*4], ближе всего логически и исторически к психологизации. На примере роковой двойственности признаний Сары Бернар в ее автобиографии можно проследить логику дальнейшей трансформации капитализма: с одной стороны, она пишет, что всегда хотела стать знаменитой, а с другой, указывает на тот факт, что само ее тело сделало ее знаменитой, ее худоба, болезненность и пр. Таким образом, пространственно уже имеются условия для становления знаменитой и субъекту лишь остается применить свои индивидуальные качества в этом пространстве. Однако в психологическом дискурсе индивидуализации рабочего тела при приеме на работу в начале ХХ века эта двойственность заострится: пространство труда уже существует, а рабочему нужно найти в нем свое место, раскрыв свою уникальность. Этим самым косвенно указывалось на то, что у рабочего нет собственного места, и только посредством помощи психологов он может его обрести в обществе. У Сары Бернар эта ситуация еще решается судьбоносностью, роковым стечением обстоятельств, соединившим ее исключительную внешность с требованиями тогдашней сцены и публики. Если в первых трех пространственных формах создавались условия для того, чтобы вписывать рабочего, а точнее, писать его историю и судьбу с чистого листа, заполняя его жизнь морально-эстетическим комплексом, то бренд-личность уже предполагает некоторую, нередуцируемую особенность субъекта, могущего найти свое место при капитализме. Иначе говоря, как бы ни пытался капитал заполнить жизнь рабочего буржуазным миросозерцанием и практиками личности, все равно есть нечто, что не может быть вмещено полностью в процессе обуржуазивания, то есть, собственно, статус рабочей силы.


В кратчайшие сроки тесты Уолтера Дилла Скотта в 1917 году прошли около двух миллионов человек. Смысл этих тестов заключался в экзаменации тех способностей, которые более всего были нужны для того или иного военного звания и военной задачи, физические качества, уровень интеллекта, лидерские способности и общая пригодность к военной службе. По шкале от 1 до 10 нужно было выставить баллы относительно всех необходимых характеристик. Таким образом, Скотт приноровил требования государства к отбору необходимых солдат [34, с. 77]. Такие же процедуры Скотт сделал и для отбора продавцов [34, с. 237]. Успех Скотта сподвиг бренд-капиталистов приняться за отбор рабочих. Важно, что рабочий теперь рассматривался с точки зрения индивидуальных качеств, пригодных или непригодных для данного рабочего места. Генри Линк ясно указал задачу тогдашней психологии: «…найти подходящего человека на подходящее место» [цит. по: 19, с. 134]. Усталость, скука, безответственность, непроизводительность – все последствия монотонной капиталистической организации промышленного труда стали пониматься как расхождение индивидуальных особенностей рабочего и места работы. Британский бренд-капиталист Раунтри, также являющийся фабрикантом какао, как и Кэдбери, спонсировал Национальный Институт промышленной психологии в Лондоне, в котором «мы не только увеличим возможности досуга и счастья, но также благодаря увеличению производительности без дополнительных усилий мы надеемся на увеличение зарплаты» [17, с. 310]. На его предприятиях было организовано психологическое отделение, ведающее вопросами занятости, отбора работников и исследования времени труда [17, с. 316]. Благодаря отбору и профессиональной ориентации ощущение усталости, монотонности труда рабочих уменьшалось. В те же годы в Германии психологическими лабораториями обзавелись 22 крупных концерна, из них такие известные фамилии как Крупп, Цайсс, Сименс [36, с. 209]. Например, компания «Большие Берлинские Трамваи» указывала на уменьшение несчастных случаев, времени обучения для новых работников, а также стоимости ремонта – и все это именно благодаря психологическим тестам [36, с. 217-218]. Генри Линк в статье 1923 года «Психологические тесты в промышленности» указывает на то, что первыми, кто стал применять эти тесты была компания Джозеф и Файсс. Они заключались в том, что проверить мускульную координацию и механические умения [31, с. 34]; те же статистически-механические тесты применялись и в компании Истмэн Кодак для женщин, работающих в завершающих фазах создания кинопленки [31, с. 35]. Но этих примеров будет достаточно для прояснения сути дела. Итак, по Марксу рабочий это лишь субъективная возможность к труду, отчужденная от объективных условий своего применения, своей актуализации. Эта пустая, отчужденная форма субъективности вносится буржуазией в пространства бренда через морально-эстетический комплекс, тем самым, происходит первичная индивидуализация рабочего в жертвенно-буржуазном проекте жизни, но статус рабочего никуда не пропадает, давая о себе знать в восстаниях, забастовках, что дополняется стихийным наемом на работу и убытками капиталистов. Марксовская, социально-историческая пустота и отчужденность субъекта, полностью подчиняемого процессу труда заполнялась морально-эстетическим комплексом буржуазии, а затем сменилась психологической индивидуализацией рабочего, которая размельчает социально-экономический статус рабочего на множество индивидуальных качеств. Проблема отчуждения переписывается: разрыв субъективных и объективных факторов производства превращается в несогласованность индивидуальных качеств рабочего и требований рабочего места. Но в тоже время, таким утверждением косвенно указывается внимание на тот факт, что у рабочего нет исходного места и он должен его искать. Дихотомия неуместности субъекта и возможности приискать ему место – является ключевой для всего процесса психологизации. Вместо отчуждения и эксплуатации получается проблема неуместности и поиска места. Поэтому основная проблема современного рабочего заключается в том, чтобы найти в себе индивидуальные качества, уникальные характеристики – то ли при помощи самоучителей по психологии, то ли тренингов, отдавая себя на откуп авторитету – а затем приискать себе то рабочее место, которое бы соответствовало этим характеристикам. Вот это переписывание и субъекта-рабочего, и пространства труда, а также создание новых пространств – промышленно-психологических лабораторий, - все это отличает психологизацию от морально-эстетического комплекса пространств бренда в ХІХ веке, где основной упор делался на производство пространства и соответствующий его эффект на субъекта; более того, нельзя не отметить, что психологизация посредством именно научного дискурса обосновывает требования обуржуазивания пролетариата, чего не было, например, с морально-эстетическим комплексом, заимствующим свой авторитет из религии и искусства. В психологизации, и субъект, и все «старые» пространства переписываются, вкладываются в новые практики и дискурсы, снимают с себя старые одежды, но в тоже время создаются новые пространства, в том числе, индивидуализируется рабочее тело. Важно, что основным методом психологизации в производстве новых субъектов является переписывание последнего с чистого листа, заново. Так, Брюс Кауфман говорит, что замена профсоюзной деятельности рабочих капиталистической благотворительностью, пси-комплексом, повышением зарплаты являлось основной задачей гуманизации, а мы бы сказали, брендизации капитализма [19, с. 27-28]. Переписать рабочего заново, в языке и в практиках индивидуальных качеств, а не в практиках классовой борьбы и профсоюзных, политических организаций – вот в чем весь фокус психологизации.

4

Характерными особенностями психологизации являются создание/переписывание субъекта и пространства с чистого листа, а также научная индивидуализация субъекта. Эти особенности были показаны в контексте приема рабочего на работу в развитых капиталистических странах в начале двадцатого века. И если в случае Уолтера Дилла Скотта речь шла о тестах, посредством которых создавался и переписывался субъект для военных и коммерческих задач, то в случае отношения к Фрейду и анализанду Лакан создает и переписывает субъекта и пространство в самой речи, но при этом указывает на то, что истина уже находится у них в их речах, но нуждается лишь в инвертировании Лаканом/аналитиком, в возвращении этой истины Фрейду (он мыслил уже понятием означающего) и анализанду (он уже указал на истину о своем желании). Таким образом, Лакан тщательно скрывает всякое положительно властное воздействие аналитика/Лакана на анализируемого субъекта.

Это обстоятельство отличает дискурс психологизации от МЭМ-комплекса, поскольку в последней субъект уже маркировался особым образом, и его речь подлежала предварительной цензуре. Не так дело обстоит в психологизации – субъекту разрешается говорить/делать все, что угодно, поскольку он только и возникает в самом процессе посредством маркировки и цензуры внутри пси-пространства.

Подытожим концепцию психологизации посредством введения в оборот понятия «фрейминг» (от англ. framing – обрамление, рама, остов). Определим его предварительно так: фрейминг это понятие, которое определяет механизм функционирования пси-дисциплин, заключающийся в скрывании ими производства собственных рамок. То есть, фрейминг это, с одной стороны, указание на определенную рамку, структуру, остов, каркас, определяющий общую основу для психологии и психоанализа, но при этом внутри самих пси-дисциплин эта рамка скрывается, что напоминает эффект производства естественности; подобный этому эффект в это же время (начало ХХ века) стараются произвести и в рамках кинематографического экрана, делая его незаметным, а также пытаясь сделать незаметным все пространство кинотеатра и классовые различия между зрителями, о чем докладывал Валерий Петров на предыдущем своем выступлении [*4]. Другими словами, фрейминг указывает на присущее пси-дисциплинам свойство сокрытия трансформации субъекта и пространства перед соответствующим воздействием на него особых пси-практик. То есть, для того, чтобы, например, лакановский психоанализ функционировал необходимо исключить субъекта и пространства из совокупности социальных пространств и общественных отношений, изолировать его в определенном пространстве и поставить условие выражать себя лишь в речи. При этом, в самом дискурсе лакановского психоанализа субъект и пространство будут мыслиться определенным образом исходя из особой природы языка, а не из предварительно созданных условий производства субъекта и пространства психоанализа. То, что было следствием предшествующего движения, становится его причиной; то, что было результатом, становится основанием. Одним словом, чтобы пси-практикам работать с субъектом и пространством, их нужно сначала определенным образом произвести. Важно отметить, что понятие фрейминг имеет строго логико-историческую необходимость, поскольку МЭМ-комплекс, а также понятия игры в субъекта и проекта жизни указывали на свою рамочность с самого начала во всех своих пространственных проявлениях, поэтому сопротивление против этих форм буржуазной биополитики были достаточно однозначными и незамедлительными (вспомнить хотя бы отказ рабочих в медицинской инспекции в бренд-городах [*5] (или широко распространенное антивакцинационное движение в Англии), штрафы и увольнения за хамство и нарушение дресс-кода продавцов в универмагах, лишение рабочих права жить в бренд-городе в случае непристойного поведения: употребления алкоголя, игр в карты и пр.). В этом интерес психологизации и состоит, что сама рамка отношений пространственно скрыта. В сочетании со скрытным пространством психологизация является эффективным способом обуржуазивания рабочего и создания безопасной критики всего и вся.

6

Итак, Лакан полагает, что 1) только психоанализ остается верным этике научного исследования благодаря формированию собственного предмета и метода и создания организации, объединяющей ученых и передающей это открытие и метод другим [12, c. 456-457]; отвержение любой идеологии является первоначальной задачей науки [12, c. 832]. Кроме того, верность науке осуществляется в том, что Фрейд, по мысли Лакана, никогда не претендовал на создание «тоталитарной мировой философии», но четко определил область своего исследования психопатологией (оговорки, шутки, парапраксы и пр.) [13, c. 210]. С этим же моментом связано утверждение Лакана о том, что психоаналитику свойственно принятие позиции ученого незнания относительно предмета его изучения – субъекта бессознательного [13, c. 461]; 2) психология же воспроизводит просвещенческие идеалы самосознания субъекта [11, c. 71-72], ставя теорию целостности и синтеза эго во главу угла [12, c. 490, 795]; психология, по мысли Лакана, это «машина идеалов, а идеал это раб общества» (La psychologie est véhicule d'idéaux. <...> L'idéal est serf de la société - [12, c. 832]); поэтому-то психология принимает за данность современные ему установления и общественные отношения [11, c. 141-142]: изучая рынок, поддерживая потребление, вербуя на военную службу (mais défère aux voeux de l'étude de marché <...> les moyens propres à soutenir la consommation aux U.S.A., la psychologie s'enrôla – [12, c. 832]), участвуя в менеджерской эксплуатации и в приеме на работе (à l'exploitation managériale de la psychologie, spécialement dans ses usages de recrutement pour les emplois – [11, c. 205-206]); главной проблемой психологии является адаптация индивида к современным капиталистическим структурам (est l'inspiration de toute la psychologie classique et académique, tout doit coller, à savoir que les êtres humains sont des êtres, comme on dit adaptés, puisqu'ils vivent – [17, c. 146]) , поэтому здесь необходима теория тождества субъекта, который накапливает необходимые ему знания и умения, пользуется свободой выбора, рассудительностью и представлением об объективном ходе вещей [19, c. 228]; (la psychologie moderne est faite pour expliquer comment un être humain peut se conduire en structure capitaliste, de même le vrai nerf de la recherche sur l'identité du sujet est de savoir comment un sujet se soutient devant l'accumulation du savoir – [18, c. 414-415]; психология овеществляет человека (Ce n'est pas du tout que nous reprochions à cette psychologie de faire de l'homme une chose – [15, c. 356]), способствует конформизму и социальной эксплуатации (du conformisme, voire de l'exploitation sociale – [20, c. 529-530]). Характерно, что Лакан порой осмысляет психологию посредством психоаналитических понятий: в одном фрагменте он критикует психологию за то, что в ней нет измерения Другого как такового [19, c. 228]; а еще упрекает психологию в том, что она представляет собой незавершенный раскол, в то время как психоанализ показывает как petit a раскалывает Другого и субъекта (C'est en ce point que la psychanalyse est autre chose qu'une psychologie. Car la psychologie, c'est cette scission inaccomplie – [14, c. 77]. Итак, психоанализ и психология (Лакан еще использует понятие психологизма, но редко) относятся друг к другу как наука и идеология (при всей сложности отношений Лакана к науке, в вышеупомянутых фрагментах именно такая противоположность напрашивается). С этой перспективы становится ясным различие между обоими: психоанализ подчиняется этике научного исследования, избегая идеологии, а психология полностью подчиняется требованиям своего времени, служит капиталистических структурам; различие между ними концептуализируется через дихотомию субъекта и эго, расколотости бессознательного и единства сознания соответственно. И все-таки, хотя психоанализ развивается параллельно эволюции психологии (parallèle à l'évolution générale de la psychologie – [16, c. 54-55]), Лакан пытается далее поместить психологию в поле психоанализа, подвергая ее критике не только исходя из ее ангажированности, но еще из-за ее… недостаточной психоаналитичности (нет Другого как такового, не совсем полный раскол и пр.). Если первый пункт критики психологии совершенно отсутствует у Смулянского, то вторая тенденция вполне повторяется. Возможно, что такая подмена (часть выдается за целое, психоанализ исполняет роль некоторого целого, в котором психология является частью) является попыткой ответа на вопрос о том общем, что объединяет психологию и психоанализ. Нужно полагать, что обращение к такой подмене было вызвано тем, что вопрос о всеобщем ставится Лаканом с точки зрения критерия формально-логического обобщения, исходя из которого психология не дошла до более общих, по объему и содержанию, понятий Другого и petit a. Между тем, Лакан все же дает выход к диалектическому решению проблемы всеобщего, замечая потребности общественно-капиталистического развития, приведших к психологизации проблем потребления, войны, труда и пр. Но при этом, он оставляет за пределами этой причинности, насколько можно понять, собственно психоаналитическую теорию и практику. Впрочем, главное, что Лакан все-таки предполагает наличие общего знаменателя между психологией и психоанализом, но поскольку он непоследовательно обращается к диалектическому способу нахождения всеобщего, то ему остается создать критерий сравнения из одного из предметов, подлежащих сравнению. Если же мыслить этого общее посредством понятия психологизации, то становится ясным, что всеобщим для психологии и психоанализа является процесс смещения классово-политической определенности рабочего и экономических отношений в целом, произошедший сначала в социальном пространстве, а затем приобретший форму переписывания субъекта и пространства. И здесь не важно, будет ли это переписывание осуществляться посредством понятий и технологий эго и суггестии, или же субъекта и jouissance посредством публичной речи. Главное, что происходит это замена (скрытие) одной формы социального способа существования (за) другой формой. Самым ярким примером этой замены является отношение психологии и капитализма к психоанализу по мысли Лакана, которое характеризуется взаимоисключающим на практике, параллельным и подчиняющим первых второму в теории. Лакан убрал за скобки психоанализа все капиталистические структуры, тем самым оголив характерную особенность психологизации. Именно поэтому лаканизм это канун превращения психоанализа в рауманализ.


12

1. Три источника понятия психологизации: Маркс и Энгельс о политэкономии, Роуз о психологии, Лакан о психоанализе. Ответ Сергею Юрьевичу Курганову.

В первом пункте я попытаюсь прояснить источники понятия психологизации (как соединения пространственной практики и научной легитимации капитализма), которое используется в контексте этого года семинара для критики лакановского понятия означающего. Чтобы осмыслить роль науки в теоретическом выражении и идеологической легитимации капитализма, необходимо обратиться к анализу политэкономии в работах Маркса и Энгельса, где содержатся важные положения относительно статуса научности политэкономии, ее методологической и классовой ограниченности. Это выяснение поможет прояснить наш подход к психологии, психоанализу и психологизации. Научный статус политэкономии. По мысли Маркса и Энгельса, политэкономия функционирует в качестве научного отражения состояния капиталистической экономики [36, s. 396]; политэкономия представляет собой «<…> объективные мыслительные формы для производственных отношений, исторически определенного способа производства, товарного производства» [29, s. 90]. Политэкономия является «<…> социальной наукой буржуазии» [5, s. 455], а также основой для изучения всего буржуазного общества: «<…> анатомию гражданского общества следует искать в политической экономии» [2, c. 6], «<…> вопросы морали решаются политэкономией» [38, s. 364] и пр. Именно из теории стоимости Давида Рикардо возник, по мысли Энгельса, современный социализм [6, s. 176], а благодаря марксовой «критике экономических категорий» - материалистическое понимание истории [37, s. 550]. Но подлинная политэкономия, по мысли Маркса, начинается тогда, когда анализ процесса обращения дополняется анализом процесса производства [30, s. 349]. Методологическая ограниченность буржуазной политэкономии. В классической политэкономии отсутствует исследование генезиса производственных отношений [28, s. 126], вследствие чего описываемые отношения увековечиваются в теории [34, s. 254]. Видимость выдается за сущность. Например, по причине социально-пространственного совмещения необходимого и прибавочного труда в капиталистическом производстве, создается видимость, что заработная плата выражает цену труда. То есть, кажется, что труд наемного рабочего оплачивается полностью. Эта видимость является основой для идеологических (справедливость, равенство) и юридических представлений (свобода) буржуазного общества. Таким образом, политэкономия фетишизирует экономические категории, приписывая предметам конкретно-исторические свойства общественных отношений: например, средства производства представляются в качестве постоянного капитала [31, s. 228] и пр. Особенно этот фетишизм был выражен в вульгарной политэкономии, которая, по мысли Маркса, полностью отвернулась от научного анализа производственных отношений в сторону доктринерства, морализации. В вульгарной политэкономии систематизируются повседневные представления агентов буржуазных производственных отношений, как будто нет различия «<…> между формой проявления и сущностью вещей» [30, s. 825]. Диалектический метод мышления и социально-пространственный анализ помог раскрыть Марксу и Энгельсу тайну прибавочной стоимости, тайну эксплуатации при капитализме. Классовая ограниченность политэкономии. Будучи социальной наукой буржуазии, увековечивая капиталистические отношения в форме экономических категорий, политэкономия впадает в противоречие: указывая на человечность и благоразумность капиталистических отношений, она при этом постоянно наталкивается на непреложность частной собственности, «<…> подобно тому, как теолог, желая свидетельствовать о сверхчеловеческом, употребляет при этом человеческий опыт и понятия» [33, s. 33]. Так, в политэкономии рабочие овеществляются, становятся просто «руками», носителями рабочей силы, а обмен между капиталистом и рабочими представляет собой взаимоотношения покупателя и продавца [32, s. 487]. Политэкономия, выступая «<…> против объединения рабочих и борьбы против «вечных» законов политической экономии» [28, s. 179], «<…> проповедует смирение, послушание и голодную смерть» [32, s. 454]. Именно классовая ограниченность политэкономов привела к тому, что в контексте классической политэкономии ученые не смогли последовательно сформулировать выводы из своих концепций (например, Давид Рикардо из трудовой теории стоимости) [29, s. 564], а в контексте вульгарной политэкономии экономические категории были заменены категориями морали (например, Нассау У. Сениор заменил капитал словом «воздержание» - [29, s. 623]). Благодаря принятию пролетарской, классовой позиции в научном исследовании, Маркс смог сформулировать законы движения капиталистического способа производства, определить социально-пространственную специфику капитализма, а также высказать догадки о новой форме эксплуатации рабочего. Подводя итог обзору воззрений родоначальников марксизма на политэкономию, можно предположить, что наука, дополнившая политэкономию в деле легитимации и выражения производственных отношений капитализма, будет содержать те же основные характеристики, присущие и политэкономии: фетишизированные понятия, антиисторическое рассмотрение общественных отношений и отрицание пролетарской борьбы. В деле научной легитимации капитализма, как показал Маркс, произошел заметный сдвиг в сторону (в)неэкономического объяснения классовых и производственных отношений (например, морализация у вульгарных политэкономов). Можно предположить, что процесс брендизации капитализма, выразившийся в производстве частичных пространств буржуазной жизни и потребления рабочих, нашел в новой науке превращенную форму объяснения и научной легитимации. Такой наукой, по нашему предположению, стала психология и психоанализ. Научная легитимация брендизации капитализма не может быть только набором научных понятий, но является социально-пространственным процессом, поэтому возникает необходимость переосмыслить понятие психологии. Чтобы охарактеризовать в общих чертах науку психологии, необходимо обратиться к работам британского последователя Фуко – Николаса Роуза. Николас Роуз изложил свои взгляды на психологию в четырех книгах: «Управление душой. Формирование индивидуальной личности» (1990), «Изобретение нас самих. Психология, власть, индивидуальность» (1998), «Силы свободы: переустройство политической мысли» (1999) и «Управление настоящим. Администрирование экономической, социальной и личной сторон жизни» (в со-авторстве с Питером Миллером) (2008). Роуз понимает психологию не просто как «<…> совокупность абстрактных теорий и объяснений, но [как] «интеллектуальную технологию», способ обнаружения и объяснения определенных характеристик людей, их поступков и отношений» [43, p. 11-12]. Роуз объясняет значимость психологии тем, что она распространяет либеральную этику автономного индивида в межличностное, внутриличностное пространство современного субъекта, при этом, не подчиняя индивида, а позволяя ему ответственно регулировать свою свободу в соответствующих рамках. Психология «<…> разрабатывает способы выражения стремления автономных индивидуумов к самореализации. В ХІХ веке психологическая практика производила регулятивы для нормального индивида, в первой половине ХХ века – для социальной личности. Сегодня психологи разрабатывают комплекс эмоциональных, межличностных и организационных техник, посредством которых повседневная жизнь может быть регулируема согласно этике автономной личности» [44, p. 89]. По мысли Роуза, главной проблемой либерализма является управление индивидом без подавления его свободы. Психология становится средством трансляции, распространения, научного подкрепления этики либерализма, она функционирует в качестве управления свободой, «терапии свободы» [43, p. 17-18, 30]. Под управлением Роуз понимает «<…> определенный способ достижения социальных и политических целей посредством расчетливого воздействия на силы, деятельности и отношения индивидуумов, конституирующих население» [42, p. 4-5]. Управление опирается на авторитеты («кем» производится субъект и пространство), использует технологии («как»), руководствуется телеологиями («для чего»). В психологии технологиями выступают тесты, метод свободной ассоциации и прочие формы и средства выявления и калькуляции индивидуальных характеристик личности, а также ее групповых, коллективных, социальных, семейных отношений и пр.; в качестве авторитетов выступает совокупность консультантов, психотерапевтов, психоаналитиков и прочих специалистов, обладающих знанием о способах отправления свободы автономными индивидуумами; телеологией психологии является достижение автономными индивидуумами счастья, успеха, свободы [43, p. 17-18, 27-28]. Исходя из того, что психология является одной из форм либерального управления, она не только производит новых субъектов, но и трансформирует все прежние отношения и пространства (например, фабрика, школа, больница и пр.) посредством введения новых техник самоуправления индивидов: «<…> психология не просто становится союзником власти в частных областях общественной жизни, обещая решить все возникающие в ней проблемы. Само «применение» психологии изменяет понимание этих проблем. Промышленные инциденты понимаются в качестве результатов межличностных отношений на рабочем месте. Прибыль превращается в дело реализации самоактуализирующегося потенциала рабочей силы. Непослушный ребенок считается следствием эмоционального наследия детства родителей <…>» [43, p. 95, 64, 70, 92; ср., 42, p. viii; 39, p. 47, 186]. Субъект, создаваемый психологией, является предпринимателем своей личности: «Понятие предприятия подразумевает характерное понимание человеческого субъекта – уже не экономического субъекта ХІХ века, но предпринимателя своей личности. Люди, подлежащие управлению – мужчины и женщины, богатые и бедные – воспринимаются в качестве индивидуумов, активных в своей свободе выбирать и защищать свои интересы: таким образом, они потенциально активны в своем собственном управлении» [44, p. 142]. Роуз заключает, что «<…> современные индивиды не просто «свободны выбирать», но принуждены быть свободными <…>» [44, p. 87 – курсив мой – И.И.]. Роуз выступает против рассмотрения психологии только как средства легитимации «власти» [42, p. 4-5], «<…> экономических потребностей, статических политических сил или социальных интересов» [42, p. 58]. Он ставит задачу показать, как работает психология, а не исследовать происхождение психологии как формы управления [44, p. 72]. Однако, в своем позднем произведении «Управление настоящим» (в со-авторстве с Миллером) он утверждает, что управление возникло в конце ХІХ века в контексте «<…> борьбы с двумя угрозами – всепоглощающим рыночным индивидуализмом и коммунистической революцией. Управление стало третьим или средним путем, спасшим частное предпринимательство посредством трансформации субъектов в граждан с социальными правами» [39, p. 17-18]. То есть, управление, а вместе с ним – и психология, явились средствами «спасения частного предпринимательства», а превращение рабочих в предприятия и борьба против коммунизма были следствиями этого спасения. Таким образом, психология создает новых субъектов и пространства, а точнее – изменяет пространство для регуляции поведения и свободы субъекта предприятия. Продолжая эту логику можно утверждать, что универсализация практики предприятия и распространение ее на повседневную жизнь всех классов, а также научная легитимация этого процесса посредством «человеческих технологий» и авторитетов являются, по существу, требованиями капиталистического класса. Вместо абстрактного понимания власти, взятого у Фуко, Роуз на конкретно-историческом материале конца ХІХ – ХХ веков объективно показывает классовые корни либерального управления и психологии как ее формы. В таком случае, идеалы автономного индивида, предпринимательской личности и принуждения к свободе являются, по существу, буржуазными формами существования, которые фетишизируются в категориальном и «технологическом» аппаратах психологии. И хотя Роуз отмечает важность пространственного рассмотрения управления и психологии, он не ставит пространство во главу угла, не видит пространственной генеалогии и классового интереса в универсализации предпринимательской морали в частичных социальных пространствах капиталистических обществ ХІХ века. Таким образом, отсутствие классового подхода к вопросу о субъективности и пространстве лишает Роуза возможности рассматривать психологию в контексте социально-пространственной трансформации капитализма во второй половине ХІХ – начале ХХ веков, приведшей к новой форме эксплуатации как самоэксплуатации. При этом Роуз верно намечает главные характеристики психологии: научную организацию пространств и субъектов посредством универсализации практики предпринимательства личности. Предлагаемое нами понятие психологизации обозначает социально-пространственный процесс научной легитимации обуржуазивания рабочего класса в частичных пространствах брендизации капитализма; другими словами, психологизация – это социальная наука капиталистического производства пространства. Отличием психологии от психологизации является то, что психологизация является еще и кроме того социально-пространственным феноменом, процедурой, опирающейся на научный авторитет в деле легитимации социально-пространственных феноменов и предшествующих процедур брендизации капитализма; другими словами, психологизация это психология, взятая в контексте ее участия в производстве социального пространства. Психологизация дополняет политэкономию, следуя за стремлениями вульгарного направления последней объяснить и легитимировать капитализм посредством обращения к вне-экономическим факторам. Психологизация легитимирует исторически и логически предшествующие ей формы обуржуазивания рабочего класса в моральных, эстетических и дисциплинарных способах воздействия. Отныне посредством психологизации эти способы воздействия, определяющие «цивилизующее влияние капитала», «навязывание потребностей рабочим», одним словом: требования капиталиста к субъективности рабочего научно объясняются и легитимируются, включая производительную, научную организацию пространства. Важным упущением исследования Роуза является его игнорирование особого места психоанализа, в том числе, лакановского толка, по отношению к психологии. В докладе «Детская означающего» я писал, что особенность лакановского психоанализа заключается в прописывании логики функционирования психологии, а также и психологизации [1]. Так, анализ понятия означающего показывает, что условием функционирования психологии, психоанализа является редукция социального бытия субъекта к индивидуальному бытию, редукция индивидуального бытия к определенной форме его репрезентации, а также – в положениях о дозволенной несимволизируемости субъекта, трансформации истории субъекта посредством частичной формы репрезентации и пр. Таким образом, понятие означающего показывает общую логику психологии и психологизации. В этом понятии скрываются пространственные рамки, от действия которых зависит успешность частичной репрезентации и редукции: в случае с хоторнским экспериментом, необходимо было вывести рабочего из содержательного, конфликтного процесса общественных отношений в определенную комнату для квази-психоаналитических консультаций, чтобы превратить его бытие в бытие, которое говорит, то есть, превратить общественное бытие в частичном пространстве в частичную репрезентацию. Кроме того, особенность лакановского психоанализа заключается в отгороженности от капиталистического производства пространства, в танатополитической телеологии субъекта (Лакан употребляет хайдеггеровское выражение «бытие-к-смерти» для иллюстрации психоаналитического подхода к лечению [например, здесь: 21, p. 305-306]). В данном контексте, лакановский психоанализ являет собой самокритику не только психологии, психологизации, но и психоанализа. Поэтому его место в деле научном выражении и идеологической легитимации капитализма является проблематичным. С одной стороны, технологии, авторитеты и телеологии лакановского психоанализа, так или иначе, прописываются внутри заявленного Роузом исследования, а также общих положений о функционировании науки при капитализме у Маркса и Энгельса, но, с другой стороны, все три структуры, так или иначе, подвергаются критике у самого Лакана, но при этом остаются классовая и методологическая ограниченность. И действительно, статус научности психоанализа Лакан подвергает сомнению. Хотя он отказывает себе в том, чтобы указывать на связь психоанализа и капитализма, психоанализа и истории, он находит эти связи у психологии. Психология для него связана с идеологией, она выступает в качестве «машины идеалов» и пр. Психология, как и вообще современная наука, по мысли Лакана, возникает в XVII веке [8, p. 142]. Модель современной науки он извлекает из учения Рене Декарта [25, p. 119]. Именно в этом учении, по его мысли, учреждаются все фундаментальные принципы науки, господствующие до возникновения психоанализа: 1) ученый как носитель трансцендентального, целостного эго [11, p. 516]; 2) объект познания – объективная реальность; цель познания – достижение прозрачного, ясного знания [20, p. 338; 11, p. 516]; 3) вытеснение языка из субъекта, а также субъекта из языка; «наука это идеология уничтожения субъекта» [8, p. 437], то есть непонимание сущностной связи языка с бытием субъекта; 4) накопление знаний ради накопления знаний [20, p. 414]; 5) овеществление субъекта, принцип эффективности, производительности [11, p. 217]; 6) в производстве знаний наука опирается на доброго Бога, который предоставляет возможность ясного и точного познания гармонии мира, а также представлений о разумности и справедливости миропорядка [24, p. 130; 10, p. 243-244]; Лакан сравнивает этого Бога с понятием «субъекта, предположительно знающего» для того, чтобы показать, что по видимости целостное эго ученого опирается на целостную картину мира, данного воображаемым, могущественным Другим [10, p. 230]; это существование доброго Бога является источником идеализма и религиозности науки. Далее, Лакан указывает на то, что наука является формой сублимации Вещи, в которой субъект кружит вокруг Вещи; наука соответствует клинической структуре психоза [22, p. 195]. Это означает, что положение «что не было принято в Символическом, появляется в Реальном» распространяется и на историю науки. Возникновение психоанализа, а затем, и лингвистики, а также революция в естествознании, связанная с принципом неопределенности, теоремы Гёделя и др. – все это является восстановлением истины субъекта, появлением объекта нехватки как главного объекта науки [22, p. 197-198]. Психоанализ стоит у истоков этой трансформации, поскольку основывается на следующих принципах: 1) учреждение субъекта как расщепленного означающими существа – бытия, которое говорит; 2) предметом психоанализа является, в одних фрагментах, бессознательное [21, p. 237], то есть, язык, структурируемый означающими, а в других – objet petit a, объект нехватки, медиум между Другим и субъектом, дыра, ускользающий предмет [21, p. 313-314; 25, p. 43; 23, p. 381-382]; психоанализ работает с истиной как индивидуальной, субъектной данностью, являющейся не-знанием, не-мыслью [13, p. 95]; Лакан пишет: «спасти истину можно только, если не хотеть знать»; точнее, знание выступает здесь как наслаждение непрозрачностью, наслаждение истиной [13, p. 42]. Реальность науки является реальностью ученого, использующего означающие, речь (дискурс), практика речи порождает измерение истины [20, p. 338]. Лакан в отдельных местах называет психоанализ наукой индивида, наукой субъекта [16, p. 143], наукой бессознательного [21, p. 237], однако на закате своего творчества, все больше сомневаясь в научности психоанализа, указывал на то, что психоанализ лишь стремится стать наукой. На 24 семинаре Лакан говорит, что психоанализ это бред, который может стать наукой, это научный бред [24, p. 52-53].

В диалог позиций критики научного выражения и идеологической легитимации капитализма (контекст Маркса и Энгельса), а также научной организации пространства и субъекта посредством универсализации предпринимательской личности (контекст Роуза), Лакан вводит новый момент: критику всей традиционной научности, овеществляющей субъекта, взамен предлагая обратить внимание на открытие бессознательного Фрейдом, имеющего следствия не только для целостного эго исследователя (фактически подрывая его), так и на расщепление субъекта (вводя в разговор формат означающих) и объекта (неуловимого, подрывающего возможность объективной, не-овеществленной репрезентации – petit a). Таким образом, форма репрезентации (означающее) противоречит предмету (petit a), что и приводит лакановский психоанализ к тупику: повторять «бредовую» тотализацию. Другой возможностью является превращение лакановского психоанализа в рауманализ. В контексте настоящего доклада, понятие психологизация является попыткой этого превращения, наследующего критически-генеалогическую традицию Маркса и Фуко, а также – сохраняя фокус на субъекта, заявленный Лаканом. Психологизацию можно определить, в конечном счете, как социальную науку капиталистического производства пространства, как частичную репрезентацию противоречивого процесса пространственной практики взаимоотношения базисного пространственного скрытия, классового антагонизма, варварской эксплуатации и надстроечного скрытия пространственности, цивилизующей эксплуатации.

14

В психологизации, как я пытался показать в течение этого года на серии выдающихся примеров, 1) результаты цивилизующей эксплуатации рабочего выдаются за «индивидуальные качества» при приеме его на работу; 2) история субъекта – детство – формируется благодаря частичной практике: игры; 3) принуждение к метафоре и метонимии в наименовании товара, закрепленное в законах о торговых марках, понимается в качестве улучшения механизма запоминания; 4) сопротивление рабочих эксплуатации в Хоторнском эксперименте превращается в нахождение в речи рабочего связей с проблемами семьи посредством пропусков и аналогий; 5) афиша стала главным орудием привлечения внимания. Таким образом, в психологизации любое пространство подчинено частичной репрезентации, связывающей абстрактный способ отношения к пространству с особым функционированием частичного пространства («индивидуальные качества» - пространство труда; «игра» - ребенок; «память» – товар; «внутренний семейный конфликт» – сопротивление рабочего; «внимание» – афиша); то есть, психологизация опирается в своем эффективном осуществлении нуждается в существовании научной организации частичного пространства. Отношения противоположностей метахоры в психологизации развиваются так: успешное функционирование частичных пространств-репрезентантов психологизации нуждается в (ложной, видимостной) универсализации, осуществляемой в производстве пространств-репрезентаций (книг, симпозиумов, презентаций и пр.), что заставляет новых потребителей психологии, психоанализа осуществить поход к частичному пространству-репрезентанту, к неантагонистически, по видимости, организованному, пространству психотерапевта, психоаналитика и пр.; так противоположности примиряются, определяя и экономическое, и пространственное воспроизводство психологизации (и метахоры в целом!). Таким образом, частичные пространства брендизации капитализма являются формой проявления, то есть, производят видимость неантагонистических отношений и скрытия общественных отношений (варварской эксплуатации). Эти пространства являются особыми местами производства-воспроизводства общественных отношений, в которых скрывается не только различие необходимого и прибавочного труда, но и различие «цивилизующей» и «варварской» эксплуатации. То есть, создается видимость не только оплаченности труда, но и «цивилизованности» капитализма; более того, благодаря самостоятельному существованию пространств-репрезентаций скрывается скрытие пространства, поскольку пространство выступает в качестве считываемого, субъектного существования (одностороннего образа, абстрактной идеи). В психологизации эта объективно-пространственная диспозиция обретает свою научно-идеологическую легитимацию, что и создает основу для возникновения лакановской концепции означающего, в которой в превращенной форме выражаются два уровня метахоры. В понятии означающего частичная репрезентация универсализируется, становясь сущностью субъекта, но при этом Лакан вполне осознает ложность этой универсализации, указывая на потерянный объект репрезентации, на нелингвистические, неязыковые феномены и пр., которые позволяют субъекту не быть поглощенным частичной репрезентацией; они полагают субъекта источником кризиса означающего. Лакан прорабатывает логику частичной репрезентации и находит ее пределы – в этом главная заслуга, но и ограниченность его лингвидеализма. Любопытно, что Лакан проводит аналогию между означающим и товаром, а также, упоминая об афише, дает нелестную характеристику современному пространству города, что приводит к мысли об особом отношении мыслителя к капитализму, которое было обозначено мной как «бредизация капитализма». Жан Бодрийяр, по-видимому, следуя логике означающего, применяемой Лаканом для анализа капиталистических феноменов, непосредственно развивал мысль о трансформации капитализма, товарной формы. Именно в его философии абстрактное понимание пространства вышло на новый уровень, захватив собой сферу исследования капитализма.

1-34

Предварительно психологизацию можно определить как процедуру научной легитимации тех правил, которые в той или иной форме предъявляются к существованию пролетария в современном обществе. Психологизация – это продолжение или утверждение этих правил другими средствами. Правила, которые я попытался обобщить на прошлой встрече******, являются диктатом цивилизующей эксплуатации рабочего и превращения его в буржуа. Эти правила «спускаются сверху», окружают со всех сторон рабочего в социальных пространствах капитализма и выражаются в требованиях: следи за своим внешним видом, заботься об уважительном отношении к людям (особенно, выше тебя стоящим по социально-классовой лестнице), пестуй свое здоровье и физическую форму, правильно инвестируй в себя и свою жизнь (будь предпринимателем своей жизни!); одним словом, от рабочего требовалось играть в буржуа. Именно поэтому против этих правил возникла форма борьбы – бренд-луддизм. В психологизации фокус смещается на характеристики рабочего, а также на общественные отношения его жизни, труда, досуга. Требования обуржуазивания не действуют, если в расчет не принимаются интересы и особенности каждого рабочего. Поэтому-то первые тесты, тесты Уолтера Дилла Скотта буквально состояли из переложения требований буржуа к рабочим на язык способностей рабочего: если отдельный индивид обладает нужными способностями для конкретной работы, то он там и должен работать; каждому рабочему – по месту его труда – таков был лозунг. В Хоторнском эксперименте психологизация пошла дальше, поскольку в квази-психоаналитическом интервьировании запрещалось цензурировать речь рабочего, ему давалось полная свобода выражать свои мысли. Одним словом, психологизация отправляется от схватывания действительных сторон общественных отношений, именно этим можно объяснить относительную успешность ее воздействия. Но, как и в случае с метафорой, это отправление является частичным, односторонним. Главной характеристикой психологизации является «управление посредством свободы» (Роуз), то есть, обучение рабочих (и не только) правильно распоряжаться своей свободой в отношении к себе и другим, поэтому частичность этой процедуры очерчивается проектом либерального управленчества. Психологизация – это процедура научного утверждения требований обуржуазивания через свободу индивида, а не против нее. Психологизация – это не правила субъективации, а научный язык буржуазной субъективации, посредством которого любая социальная проблема превращается в метафору: «промышленные инциденты становятся результатом межличностных отношений на рабочем месте. Прибыль превращается в дело реализации самоактуализирующегося потенциала рабочей силы. Непослушный ребенок считается следствием эмоционального наследия детства своих родителей <…>» [2, c. 95]. Во каждой из этих превращений отражается действительная сторона связи одной предметной области с другой, но при этом скрывается другие стороны этих связей и другие взаимоотношения этих областей [1, p. 458], то есть, социальные проблемы метафоризируются, становясь проблемами личными. Психологизация делает возможной управление собой и другими в их свободе посредством технологий личности, терминологического аппарата и техник самоуправления. Делая видимым определенную сторону и связи общественных отношений и характеристик рабочего, психологизация нуждается в особо организованных социальных пространствах (то есть, эта процедура производит новые пространства), а также реформирует все существующие пространства согласно специфической телеологии. Классический психоанализ, которые не имел свойства взаимодействовать с уже существующими пространствами, обладает существенной спецификой: создает собственное пространство, отъединенное от любых влияний извне, аналитик дает пациенту говорить все, что ему вздумается, без какой-либо привязки к адаптации к социальным процессам, ролям и пр. (что делает обычная психология), тем самым идеально воплощая главный принцип либерального управленчества: делай, что хочешь, но в определенных границах. Психоанализ ближе всех к развенчанию психологизации, потому что в лице Лакана он приходит к осознанию собственных основ, границ, а метафоры самого Лакана приводят к неудобным выводам о происхождении психоанализа.

Итак, на поле психологизации мы совершаем критику психоанализа. Почему необходимо вести борьбу и на этом поле? Потому что, как мы выяснили на предыдущих встречах этого семинара, именно психологизация хочет иметь безраздельное господство над сферой понимания, проживания, борьбы против социального пространства капитализма, именно психологизация занимает почти позицию гегемона как язык субъективации и де-субъективации современного рабочего.