Универмаг

Материал из raumanalysis
Перейти к навигации Перейти к поиску

10

универмаг это метахо́ра. Я попытаюсь проанализировать пространство универмага согласно определениям этого понятия, данным Валерием Петровым на предыдущем докладе [*1]: 1) в пространстве универмага репрезентирован особый, неантагонистический порядок общественных отношений, а также многообразие пространства организовано в единый «считываемый» текст: а) с точки зрения рабочего: і) вот как отзывалась о работе в универмаге некая Элеанор Мур: «Работая в универмаге, всегда есть шанс развития и продвижения для женщины и для мужчины. Всегда есть шанс получить успех практически для любой девушки, если она умна, амбициозна и искренне болеет за дело ее фирмы. <…> Работа в универмаге является образованием самим по себе. Она развивает черты характера и учит понимать людей. Она делает тебя менее эгоистичным. <…> Если не обученная девушка идет работать в универмаг и показывает себя с положительной стороны, избегает экстравагантной одежды и понимает коммерческую сторону своего дела, то ее продвижение неизбежно» [8]; іі) в заметке с характерным названием «Универмаг, основанный на принципах гуманности» [10], помещена информация об одном из старейших универмагов Европы – парижском Бон Марше, в котором месье Бусико не только распорядился обучать в вечерней школе своих клерков английскому языку, чтобы встречать иностранных гостей, но и учил их музыке, проводил с ними физическим упражнениям. Рабочие в этом универмаге получали завтраки и обеды бесплатно, имели возможность участия в социальном страховании, а также пенсионном обеспечении; ііі) Джон Уонамэйкер, создатель одного из первых универмагов в США, писал, что «<...> современный розничный магазин является средством обучения рабочих письму, произношению, английскому языку. Таким образом, он становится для амбициозных и серьезных работников чем–то наподобие университета, в котором их характер улучшается благодаря практическому приложению разумных инструкций [11]; кроме того, он заявляет, что «<...> все хорошие универмаги создают развлечения и зоны отдыха для работников, например, в одном универмаге обставлена комната для танцев во время перерыва» [5]; iv) в некоторых нью–йоркских универмагах продавцам читаются по утрам лекции о декоративном искусстве, чтобы те умели различать, как пишется в заметке, кресло эпохи Людовика XIV от ассирийского остова кровати. Как замечает автор, «<...> это хорошо и для универмага и для развития работников» [3]. Таким образом, универмаг репрезентирует, прежде всего, форму неантагонистических общественных отношений, выраженных в различных формах образования рабочих, создания условий комфортного труда и досуга на работе, обеспечение жизни. Интересы капиталистов и рабочих по видимости тождественны. То, что выгодно для капиталиста, является полезным для рабочего. б) с точки зрения потребителя: і) важнейшей отличительной характеристикой пространства универмага являлось то, что в нем можно было без принуждения к покупке прогуливаться, быть фланером. Эта характеристика находила свое отражения в рекламе универмагов. Так, реклама универмага в Скрэнтоне имеет следующие высказывания: «<...> все, кто хочет, могут собираться здесь и чувствовать себя как дома, могут приходить и уходить по своей воле» (the multitudes may assemble and feel at home, may come and go at will – [44]). Универмаг Мейера в Ричмонде делает основную ставку на свободу: «Свобода в универмаге отдается публике, а под публикой мы разумеем не только тех, кто пришел что–то купить, но и торговцев, работников, туристов и других, кого мы приглашаем поблуждать по своей воле в нашем универмаге, посмотреть на товары, на систему, на экономическую эффективность, без малейшего принуждения к покупке» [41]. іі) Артур Ирвин в статье «Приманки и соблазны больших магазинов» описывает новшества, которые внес в процесс потребления универмаг: а) поход в универмаг не определен заранее выбранным списком необходимых покупок; б) в универмаг привлекает преимущественно из–за своей соблазнительной атмосферы; универмаг подобен выставке, цирку (America goes to any one store as it goes to a circus or an exposition – because it is enticed there); в) но если цирк и выставка открываются и действует ограниченное время, то универмаг работает постоянно; г) универмаге не удовлетворяет уже заранее данные потребности, но создает новые; владелец магазина, подобно полисмену, встает на стражу «<...> наших Желаний и Вкусов»; д) даже если потребителю не по карману покупать товары даже по сниженной цене, по скидкам, то он может получить «<...> образование, посидеть в одной из тех комнат, обставленных как в каком–нибудь поместье, и посмотреть на то, как живут богатые и как мы должны жить; е) «<…> универмаг не только стимулирует непосредственное желание сделать покупку со стороны потребителей, но еще и старается оставить после себя хорошее впечатление. Он стремится сделать поход в него таким же счастьем и весельем, как и походы на ярмарку. Для этой цели он обеспечивает своих потребителей почти всем для получения удовольствия от жизни, начиная от игрушек заканчивая оркестровой музыкой <…>»» [22, p. 6, 9]. Таким образом, в пространстве универмага формируются неантагонистические отношения между ранее антагонистическими, противостояющими друг другу «экономическими масками лиц» (Маркс): рабочий–капиталист, продавец–покупатель. Стратегия образования, удовлетворения и создания потребностей, а также обеспечение комфорта, развлечения, свободного времени – все эти формы «цивилизующего влияния капитала» (Маркс), представляются в качестве основания для метахо́ры. В универмаге функционирует в частичной форме неантагонистическая, лишенная, по видимости, социальных противоречий, репрезентация капитализма как общественного целого. 2) пространство универмага репрезентируется в качестве нормы, идеала организации пространства в целом. Так описывается один универмаг в рекламе: «Это великий магазин. Быть во главе его подобно тому, как начальствовать над всем городом. В универмаге «Абрахам и Штраус» вы найдете пример идеального управления, построенного на этическом императиве, который должны распространять по всему обществу его исследователи – создавать величайшее благо величайшему большинству» [45]. Список пространственных аналогий феномену универмага в конце ХІХ века впечатляет: универмаг это университет, ярмарка, цирк, выставка, а теперь еще и город, образец для устройства любого пространства при капитализме, совмещающем интересы общественного блага и частной, коммерческой выгоды (не случайно в это же время в американском законодательстве была юридически закреплено такое совмещение в формате корпорации). Универмаг – это и средство развлечения и образования, это пространство отправления бизнеса, но при этом это пространство свободы, досуга. Благодаря такой организации пространства капитализм формирует особые неантагонистические отношения, выставляя напоказ свое «цивилизующее влияние». 3) Скрытие замещения и скрытия, скрытие пространственности. Метахо́ра как скрывающая репрезентация. По мысли Маркса, характеристикой социального пространства (производства) при капитализме является скрытие антагонистических отношений, отношений эксплуатации [35, s. 562]. В универмаге особая организация пространства скрывает пространство, которое скрывает антагонистические отношения. Точнее, репрезентация частичного пространства, а также функционирование в нем особых неантагонистических отношений скрывает пространственную определенность капитализма, скрытость антагонизма. В универмаге скрывается не только скрытость, но еще и замещение, то есть процесс превращения рабочего в квази–буржуа. Производительный процесс этого скрытия скрыт в форме уже трансформированного пространства, представленного в качестве нормы и средства легитимации развития капиталистических отношений. Если Маркс писал об уничтожении пространства временем в процессе обращения капитала [36, s. 471], то исходя из анализа универмага (и, потенциально, любой пространственной формы брендизации капитализма) нужно говорить об уничтожении пространства пространством. Именно благодаря такому скрытию–уничтожению пространства возможно превращение части социального пространства в репрезентацию а) целого социального пространства, б) капитализма в целом. Именно благодаря тому, что в пространстве как будто бы овеществлены неантагонистические отношения можно говорить об особой форме бренд–фетишизма. Если Маркс писал о товарном фетишизме, в котором общественные отношения рядятся в отношения между вещами, происходит овеществление лиц и персонификация вещей, то в бренд–фетишизме, отношения в частичных пространствах рядятся в неантагонистические общественные отношения, скрывая за собой антагонизм масок капиталистических отношений. Из вышеизложенного становится ясно, что в универмаге функционирует особая форма эксплуатации, включающая в себя производство особой субъективности.


Эту ограниченность в форме научной легитимации пытается преодолеть психологизация, которая проникла в пространство универмага в 1910–1920–х гг. Психологизации универмага присущи такие характеристики: научная легитимация требований капитала к рабочему посредством психологической индивидуализации продавцов, а также классификации потребителей. Главным стремлением капитала в универмаге является реализация прибавочной стоимости, заложенной в бренд–товарах. Достижение этой цели ранее предполагало морально–эстетическую дисциплину рабочего–продавца, то есть игру в субъекта. Но капитал ставит задачу научно обосновать требования капитала к рабочему–продавцу, при этом учитывая интересы рабочего. Этим обоснованием и занялась психология. Нередуцируемость статуса рабочей силы переводится в термины психологической нередуцируемости. Особенность психологизации заключается в том, что она универсализирует характерные черты класса буржуазии, частичность социальных пространств брендизации капитализма и самоэксплуатацию рабочего–продавца. Фредерик Хаскин в газетной заметке «Психология бизнеса» пишет: «Психотехнолог решает, какие характеристики [рабочего] требуются для обеспечения высокой эффективности в процессе выполнения любой задачи. Увеличение производительности выгодно не только собственнику, но и рабочему, который, будучи назначенным на более подходящую для него должность, работает с меньшей усталостью и большим удовольствием. <…> Психолога в универмаге ждут много проблем, требующих глубоких познаний об отношениях индивидуума к любым запросам бизнеса». Далее, Хаскин приводит пример работника в универмаге, который не мог справиться с наплывом потребителей в одном отделе. Как оказалось, у него была обнаружена «психическая слабость восприятия и неспособность быстрого выполнения задач», поэтому его перевели в более спокойный отдел, в котором он мог бы не спеша обслуживать клиентов [20]. В другой газетной статье, Хаскин утверждает, что на смену «традиционной», невоспитанной и безучастной к клиентам, продавщице приходит «<…> уравновешенная, умная, молодая девушка, знающая потребителей и обладающая профессиональным обучением в сфере продаж товаров. <…> Эти продавщицы <…> понимают психологические особенности продаж. Большинство из них выработало в себе «шестое чувство», которое подсказывает им, какой метод применять для удовлетворения клиента. Например, некоторые потребители–женщины любят, чтобы им давали советы относительно их покупок, тогда как другие предпочитают, чтобы продавщица сохраняла молчание; третьим не нравятся, чтобы их касались, пока они трогают ткань; четвертые наслаждаются тем, что их долго ждут, возятся с ними и льстят им» [21]. В заключении Хаскин пишет: «Универмаг сегодня – это потрясающая организация, в которой каждый работник обучен работать для преуспевания своей фирмы, так же как и для своего собственного, личного роста». Таким образом, рабочий–продавец не только является результатом предварительного психологического отбора. Посредством отбора он обретает знание о качествах, необходимых для того, чтобы стать продавцом, но еще и получает знания о потребителях, их психологии. Требования капитала замещаются саморегулированием, самоэксплуатацией собственных психологических качеств с целью управления поведением потребителей. Как пишет Лорель Грэхэм о работе психолога Лиллиан Гилбрет в Нью–йоркском универмаге Мэйси: «Обращение с рабочими с учетом их собственных интересов стало центральным пунктом менеджмента и могло пониматься (вместе с политикой улучшения условий труда рабочего, а также обучающими программами) как часть общего движения за улучшения «промышленных отношений»» [19, p. 288-289]. Эксплуатация (отчасти) приобретает форму самоэксплуатации, точнее дополняется самоэксплуатацией. Как пишет Грэхэм: «Если продавщица станет подобием практического психолога, эксперта по психологии клиентов, то тем самым она уменьшит необходимость применения более авторитарных тактик менеджмента [по отношению к продавщице – И. И.]» [19, p. 290]. Таким образом, капитал посредством психологизации рассчитывает объединить свои интересы с – уже психологизированными – интересами рабочих. Интересы рабочих с начала ХХ века заключаются в получении удовольствия от отчужденного труда. При этом отчужденный труд рабочих–продавцов не объективируется во внешних вещах, но опредмечивается в установлении частичных, жертвенно–буржуазных, перформативно–субъектных общественных отношений между продавцом как представителем бренд–товара и универмага в целом, и клиентом. В них царят уважение, понимание, самопожертвование (во всяком случае, со стороны продавца ). Установление таких отношений господствует над непосредственным производителем таких отношений, то есть, рабочим–продавцом, поскольку эти отношения являются результатом скрытия самоэксплуатации. Таким образом, рабочий–продавец, опредмечивая буржуазный идеал расчетливого, морально–эстетического, психологизированного субъекта, усугубляет отчуждение и легитимирует брендизацию капитализма и собственную самоэксплуатацию. Эта самоэксплуатация, будучи превращенной формой присвоения, является проявлением «цивилизующей функции капитала», научно легитимируется посредством техник личностного роста, формирования «шестого чувства» и пр. Таким образом, новая форма эксплуатации заключается в производстве квази–буржуазного рабочего для его самоэксплуатации, легитимированной посредством научных понятий и техник с целью оправдания, увековечивания капитализма. Производство частичного пространства — универмага — содержащего в себе сочетание «цивилизующего влияния капитала» и самопроизводство как самоэксплуатацию, самопроизводство–самоэксплуатацию, сформировало особую организацию неантагонистических отношений, представленных в качестве идеала, нормы социального пространства, капитализма в целом. Жизнь рабочего как жертва жизни рядоположена с жертвенно–буржуазным проектом жизни, созданном в универмаге. Отличие от бренд–города состоит в том, что не вся жизнь подлежит патерналистскому, образовательному, буржуазному контролю, но жизнь в пределах универмага. Ключевой процедурой брендизации капитализма, выразившейся в универмаге вполне, является игра в субъекта — то есть, дисциплинирование рабочего как буржуазного квази–субъекта, квази–буржуазного потребителя.


1-34

Психологизация универмага сегодня. Александр Смулянский и "пример" тревоги отца

<...> Тем не менее, психологизация универмага посредством психоанализа продолжается и поныне. Так, Александр Смулянский на первой лекции «Лакан-Ликбеза» в этом году под названием «Порядок и желание отца», свел в одном примере универмаг («торговый центр»), семью и «стадию зеркала» (16 мин. – 18 мин. аудиозаписи лекции). Речь в его примере шла о походе семьи в торговой центр, в результате которого потерялся ребенок и начал издавать призывные звуки. Первым пострадавшего нашел отец, давший ребенку подзатыльник, заявив, что ему противно смотреть, как этот ребенок «ходит тут и хнычет». Мать относится к ребенку с позиции «стадии зеркала», успокаивая и защищая его целостность. Смулянский заявляет, что гнев отца вызван не тем, что ребенок нарушил какие-то правила («никаких правил поведения в общественных местах он не нарушил»). Отца беспокоил «беспорядок, потеря течения вещей, в котором не сказываются неприятности, связанные с утратой символического. <…> здесь что-то не так», это и есть причина отцовской тревоги. В конечном счете, Смулянский утверждает, что желание отца связано с воспрещением наслаждения, чрезмерного удовольствия.

Сразу нужно сказать, первоначальная посылка Смулянского о том, что ребенок никаких правил не нарушал является ложной, поскольку, как было сказано выше, правила социального пространства универмага (торгового центра, в данном случае) заключаются в том, чтобы удержаться на лезвии бритвы, не соскользнув в одну из противоположностей: невозможность выбрать товар или совершить акт воровства. В данном случае, ребенок заблудился, оторвался от родителей, поскольку, нужно предполагать, его привлекли те или иные предметы, изображения и пр. (к сожалению, Смулянский, как и положено психоаналитическому мыслителю, все эти существенные подробности опускает). Таким образом, ребенок – это не наученный по лекалам буржуазного габитуса – субъект вместо концентрации внимания на том, что было действительно важно – на своих родителях, стал жертвой «афишного» пространства торгового центра. Ребенок нарушил правило, став проводить собственные траектории по торговому центру, забыв о родителях и их неведомых потребительских целеполаганиях. С точки зрения де Серто в этой ситуации началась пойетика нефункционального пользования пространством. И когда ребенок обнаружил, что в своей пойетике он оторвался от родителей, то им было совершено второе нарушение правил социального пространства универмага, да и всякого буржуазного пространства – сохранять спокойствие, не выражать сильные эмоции при людях, не повышать голос и пр.; одним словом, никакого карнавала, насыщенной страстями уличной пролетарской культуры XIX в. до пресловутой османизации. Заметьте, что отец указывает на два момента недовольства: «ходит тут» и «хнычет». Отцу, как (квази-?)буржуазному субъекту, противно отсутствие у его сына элементарных понятий об эстетической дистанции по отношению к товарному миру (что называлось во время «belle époque» во Франции вкусом), а также то, что ребенок позволил себе выразить недовольство в эмоциональной, громкой форме. Характерны два момента в словах Смулянского: 1) он несколько раз контрастирует понятие порядка от деятельности полицейских, мол, «порядок это не дубинка» и пр.; да, именно так, поскольку полиция появляется в современной своей форме только в XIX в., то, безусловно, Смулянский тем самым очерчивает исторический горизонт своей интерпретации; порядок, подразумеваемый психоанализом, не является полицейским, поскольку этот новый порядок возникает несколько позже, к концу ХІХ в., и он действует на более глубоком уровне, который психоанализ не замечает; 2) важно, что Смулянский не считает поведение ребенка нарушением правил и отделывается абстрактными формулировками психоаналитического понятия символического – «не то», «не так»; таким образом, становится ясно, что скрывается под психоаналитическим понятием символического, а именно, нормы буржуазной субъективации.

Итак, как и в случае с психоаналитической интерпретацией магазинного воровства, Смулянский сводит всю сложность общественных отношений социального пространства капитализма к «эдипальной триаде», пропуская не только пойетику ребенка, но и действительные силы буржуазного «порядка» в социальном пространстве, замещая их исследование куцым и бессодержательным понятием символического. В этом контексте, он вполне повторяет логику лакановского понятия взгляда в контексте а-значающего, в которой есть только две позиции: зеркальная идентификация (субъективация в пространстве) и объект-взгляд (производство пространства). Хотя при этом весь фокус психоанализа заключается в том, что он пытается говорить и о третьей пойетической позиции – действительного, негегемонистского проживания, увиливания от субъективации и пространства, нахождения «между», в процессе становления, в котором находится рабочий (он между своим экономическим статусом и буржуазно-политической формой существования); но эта попытка говорить в психоанализе заканчивается лишь повторением того же самого, как можно было убедиться выше, эдипального комплекса и пр. Таким образом, конкретно-исторический анализ источников метафоры а-значающего как зеркала и взгляда показал, что существует действительная форма третьей позиции, по отношению к заявленной двоице (фактически: троице – кастрация-субъект-а; но тройка призрачна, недействительна), которая выражается в практическом освоении социального пространства, в осуществлении пролетарских целей, интересов внутри и против социального пространства буржуазного общества.